Севастополь 1941

Глава 20

— Руку покажи! — Дейнека вытягивает здоровую руку поперёк прохода, едва моя подошва нащупывает нижнюю ступеньку трапа. — Не за спину, обе сюда.

Спускаюсь боком, прижимая к стойке предплечье, а не забинтованную кисть. Корабль едва переваливается на волне, но узкий трап качается со всем корпусом сразу, и ступень уходит из-под носка сама. От мокрых бинтов тянет холодом; там, где марля протёрлась о камень, каждый толчок отзывается коротким ожогом.

На последней ступени рука Дейнеки всё ещё лежит поперёк прохода. Чтобы принять её, надо сомкнуть хват, а хват у меня сегодня стоит дороже всего. Я протискиваю локоть между его рукой и стойкой, наваливаюсь плечом на холодное железо и переношу ногу сам. Трап уходит обратно раньше, чем подошва ложится всей шириной; колено ударяется о ступень, зато бинты не касаются ничего.

— Я помощь предлагал, а не честь отнять, — Дейнека держит руку на весу, пока обе мои подошвы не встают на настил, и лишь тогда опускает её на бедро.

— Не отнял. Колено было запасное, — я переступаю его выставленный сапог; под бинтом от одного толчка ноет всё сразу.

Он смотрит вслед моему колену, и я понимаю, чего мне это стоило: он предлагал единственное, что у него осталось. Здоровая рука Дейнеки — вся его служба на сегодня, и я только что прошёл мимо неё, как проходят мимо неисправного механизма.

Внизу стало теснее. Принятые за ночь лежат вдоль переборок на матрасах и шинелях. Кто может сидеть, сидит, подбирая ноги и освобождая место лежачим. Бондарь проводит меня между сапогами, вёдрами и носилками к маленькому столику под лампой. Подволок держит вчерашний дым, карболку и кислый запах промокшей шерсти. У самого трапа стоит ведро, в котором отмокают бинты, и вода в нём давно бурая. Возле койки приходится повернуться плечом, чтобы не задеть чужую забинтованную голову; человек под этой повязкой не спит, но и не открывает того глаза, который у него остался свободным.

Дейнека там же, на нижней койке. Поверх шин появилась новая серая перевязь, шире прежней. Кисть выглядывает из неё, и цвет у неё живой.

— Сюда садись, — он голосом отмеряет мне место, не двигая при этом ничего: слева от него полторы ладони пустой шинели, и он назначает их мне так же, как ночью назначал очередь носилкам. — И руки под локти не прячь. Слышу, как ты их прячешь.

— Слышишь?

— Ты вдох задерживаешь, когда прячешь. Всю ночь тебя слушаю, — он подтягивает здоровой рукой перевязь к груди, освобождая Бондарю подход. — Лежачий специалист. Времени много: успею разобрать, где ты врёшь, что не болит.

— Ты теперь санитар? — я сажусь, устраиваю предплечья на коленях бинтами вверх, но ближе к животу, чтобы до них ещё пришлось тянуться.

— Я теперь ухо, — Дейнека закрывает глаза и держит их закрытыми, показывая, что этого ему для меня достаточно. — Всё остальное в шинах.

Бондарь разрезает наружный слой. Под ним кожа белая от влаги, размокшая, чужая на вид; края ссадин набухли и приподнялись валиком.

— Говорил не мочить, — санитар удерживает ножницы у самой марли и ждёт, пока я сам посмотрю на потемневшую от воды повязку.

— Раненого поднимали, — я разворачиваю ладони бинтами вверх, но локти держу прижатыми к бокам, не отдавая ему руки целиком.

— Люди поднимали, — тупым концом ножниц он приподнимает мокрый хвост повязки. — А подставился ты.

— Локтем подставлялся, — я показываю ему сгиб руки, хотя мокрая марля от этого не перестанет быть уликой.

— А это, значит, локоть? — он трогает марлю под большим пальцем, не давая мне увести кисть под предплечье, и я дёргаюсь.

Я молчу. Санитар подхватывает отставшую марлю пинцетом. Первый оборот отходит легко, второй присох к ссадине и тянет кожу следом. Я отвожу локоть, выигрывая у пинцета несколько сантиметров, но Дейнека без единого взгляда в мою сторону ставит сапог вплотную к моему и запирает мне ногу между койкой и своим коленом.

— Далеко собрался? — он упирается здоровым локтем в перевязь, будто устроился так для собственного удобства. — Трап наверху.

— Тебе своей руки мало? — я возвращаю локоть санитару, потому что выдернуть ногу можно разве что вместе с его койкой.

— Свою уже отдал. Теперь слежу, чтобы ты обе не отдал за один раз.

Санитар снимает влажную повязку и промывает кожу. Вода сперва кажется прохладной, потом входит в каждую ссадину по отдельности; плечи сами поднимаются, а разжатые ладони растопыриваются, чтобы набухшие валики не тёрлись друг о друга. Под лампой становится хуже: испаряющаяся влага тянет кожу, и я чувствую, где марля сняла тонкую корку. Взгляд держу на серой перевязи Дейнеки и считаю на ней складки.

Он это слышит.

— Дыши на четыре, — Дейнека не открывает глаз и отбивает счёт затылком о стойку койки, по разу на такт. — Вдох на два, выдох на два. Мне так под шину лили.

Считать чужой счёт оказывается легче, чем свои складки. К четвёртому кругу я перестаю ловить каждое прикосновение отдельно, и это заметно снаружи: Бондарь берёт работу быстрее, потому что я перестал уводить руку. Только на седьмом круге я соображаю, что Дейнека держал этот счёт вслух всю дорогу, а с переломом в шинах каждое слово идёт через ту же волну боли, что и у меня, и всё это время я тратил его дыхание на своё.

Санитар ждёт, пока кожа подсохнет, кладёт тонкие сухие салфетки и закрепляет их отдельными оборотами. Пальцы оставляет открытыми до второй фаланги: ими можно направить предмет, но замкнуть хват и принять вес на середину кисти уже не получится.

— До вечера этими руками только кружку, — Бондарь затягивает последний оборот на запястье и оставляет конец бинта у себя под ногтем, пока я не соглашусь.

— Ложку отнимешь? — я пробую свести указательный и средний, оставленные свободными до второй фаланги.

— Если договоришься, — санитар отпускает бинт и следит, не полезу ли я сразу испытывать хват.

— С кем мне договариваться? — я держу их сведёнными, доказывая, что ложка между ними поместится.

— С ложкой, — он убирает ножницы в карман и не даёт мне превратить своё разрешение в разрешение на работу.