Страница 69 из 76
— Первый день, а распоряжаешься исправно, — он опускает руки на ширину ладони и сразу выравнивает тело.
Он говорит это без подвоха, как отмечают исправную работу, и потому оно достаёт глубже. Я знаю, как носят человека без сознания, и не знаю, где на этом корабле поворот. Умение пришло со мной, а корабль не пришёл; и всякий раз, когда первое выходит наружу, кто-нибудь замечает второе.
— Поэтому дорогу и не выбираю. Веди.
Чужая планировка всплывает обрывками: комингс слева, горячее железо под локтем, ещё одна ступень во тьме. Бондарь пятится перед нами, держа голову, и заранее предупреждает о каждом повороте.
— Комингс. Ноги через него первыми, — говорит он и ждёт, пока передний перешагнёт. — Теперь спина. Гуляев, левый локоть выше, там труба.
Я поднимаю локоть. Горячее железо всё равно касается рукава, жар проходит сквозь ткань, зато затылок раненого не сходит с чужих ладоней ни на палец. За поворотом проход сужается. Он предлагает развернуться боком, уже сдвигая ноги к переборке, но Бондарь удерживает плечи на прежней линии.
— Боком понесём у люка. Здесь не крути. Ещё три шага.
Три шага растягиваются на два крена. Немота идёт от локтей к кистям, и я перестаю чувствовать, насколько крепко держу шинель. Проверяю глазами: край ткани по-прежнему зажат между локтем и боком, спина не провисла. У люка снизу уже тянутся руки.
— Плечи принимаете, — Бондарь опускается на ступень и заслоняет собой тёмный проём. — Голову держу я. Пока не скажу, не тянуть.
Ладони снизу ложатся раненому под лопатки. Бондарь перекладывает затылок в одну руку, освободившейся пробует хват тех, кто принимает, и лишь тогда роняет мне: отпускай. Я опускаю свой конец шинели. Вес уходит не сразу: сначала тянет бинты на ладонях, потом скользит вниз к локтям и переходит к людям внизу. Мой сосед всё ещё держит ноги.
— Приняли спину!
— Ноги на ступень ниже, — командует Бондарь. — Вместе. Раз, два.
Мы передаём раненого по узкому трапу от одной пары рук к другой. Каждый раз ждём, пока снизу ответят, что держат, и только тогда освобождаем свой хват. Последними исчезают сапоги. Он отпускает их и остаётся сидеть на корточках у люка, растирая пальцы. Я выпрямляюсь, но онемевшие руки ещё несколько мгновений сохраняют тяжесть чужой спины.
Когда я возвращаюсь наверх, шлюпка уже снова стоит у мола, дожидаясь следующей партии. Она кажется пустой издали, затем у камня шевелятся люди: следующих раненых уже подводят к борту. Голоса на молу доходят до меня с запозданием, будто через вату, и я моргаю дважды, прежде чем разбираю слова боцмана. Ковтун уже расчистил для меня место у верхнего края, отодвинувшись к стойке.
— Гуляев, к шлюпке! — боцман машет мне от борта, и я иду, чувствуя, что ноги начинают слушаться чуть хуже, чем в первые минуты у борта.
До борта я не дохожу. С мостика бьёт короткий свисток, и боцман тут же вскидывает руку, выставляя ладонь к молу.
— Шлюпку задержать! — он держит эту руку поднятой, пока с воды не отзовутся. — С берега всех снять! Носилки закрепить!
— Там партия ждёт!
— До следующего выхода. Совсем светло. Выполнять!