Севастополь 1941

Довод верный, и это сразу видно по тому, как Гринько его выслушивает: не перебивая, до последнего слова, взвешивая каждое отдельно. Так слушают человека, который дело понимает.

— Разбирать сегодня будем в четыре, — он поворачивает голову в проход, к люку, отдавая это уже не мне, а работе. — Правильно рассчитал.

Секунду я стою выигравшим. Потом Гринько переносит упор с моей груди на рундук, закрывая единственный проход к люку, и ставит носок в мой сапог. Колено приходится вернуть к койке.

— Рассчитал за того, кто пойдёт вместо тебя, — он держит носок на месте, пока я не опускаюсь обратно. — Свою правоту ты сейчас подарил Ковтуну. Трал три часа переживёт. Ковтун, уложи его.

Он подаёт Ковтуну мою пустую кружку, будто вместе с нею сдаёт упрямого больного под охрану.

— Он кусается, — Ковтун принимает кружку за дно и держит её между нами вместо щита.

— Тогда ложись рядом и кусай в ответ, — Гринько убирает часы в карман и оставляет Ковтуну приказ вместе со мной.

Ковтун ставит кружку на столик и подбородком показывает мне на койку.

— Сапоги сам? — он приседает у моих ног, но свои руки держит на коленях, давая мне первым полезть к узлам.

— Попробую, — я зажимаю шнурок двумя пальцами и тяну, пока боль не заставляет разомкнуть их.

Развязать шнурки оказывается труднее, чем держать ложку. Узлы затянулись от воды, шнур разбух и стал плоским. Я подцепляю петлю ногтем, тяну кончиками, но узел требует всей ладони — и содранная середина отзывается так, что прошивает до запястья. Пробую большим и указательным. Пробую зубами, и это выходит унизительнее всего, потому что шнурок солёный и пахнет камнем, о который я эту кожу оставил.

Ковтун придавливает каждый сапог носком и одним движением распускает оба.

— Никому, — я отворачиваюсь к переборке прежде, чем он успевает поднять лицо.

— Я всем расскажу, что победил тебя шнурком, — он прячет распущенные концы внутрь голенищ, чтобы мне не пришлось нагибаться второй раз.

— Тогда ремень Дейнеке верну я, — я прижимаю оба сапога пяткой к рундуку и оставляю его без добычи, до которой можно дотянуться.

— Спи, пока я добрый, — Ковтун подбивает кулаком мой свёрнутый бушлат под голову и стоит рядом, пока я не улягусь совсем.

На этот раз сон не приходит мгновенно. Тело лежит, а слух продолжает дежурить. За стенкой перекладывают носилки: ткань скребёт по крашеному металлу, деревянная ручка один раз стукается о комингс. По верхней палубе катят ведро. Машина меняет тон, когда корабль входит в защищённую воду; винтовая дрожь становится мельче, и койка перестаёт толкать в лопатки. Потом откуда-то с берега доносится длинная пулемётная очередь; через металл она звучит как горсть песка, брошенная на крышу.

Я считаю промежутки между звуками. На пятом перестаю понимать, какой был предыдущим. Перед глазами вместо темноты плавает белая полоса прожектора, хотя этой ночью луча ещё не было. Она идёт по воде, перебирает тёмные волны одну за другой, доходит до борта и проходит сквозь железо. Белый круг ложится на койку, выхватывает бинты и держит их так, будто мои руки выставлены за борт отдельно от меня. Я убираю их под грудь, свет движется следом. Прячу под шинель — марля светится и через сукно.

Просыпаюсь от собственной попытки спрятать руки. Локти ударяются о рёбра, обе ладони зависают над шинелью. Кубрик возвращается частями: сперва тёмный подволок, потом запах карболки, потом тяжесть корпуса под спиной. Санитар уже стоит рядом.

— Лежи. До подъёма ещё час, — санитар прижимает моё плечо и возвращает меня на койку раньше, чем я успеваю сесть.

— Разбудили, — я приподнимаю голову и ищу глазами люк, откуда через металл пришла очередь.

— Очередь далеко, — санитар прикладывает раскрытую руку к переборке и ждёт вместе со мной следующего звука.

— Я слышал, — я оставляю голову на весу, не позволяя ему снова уложить меня.

— Здесь все слышали. Спи, — санитар поправляет край шинели у моего плеча и освобождает проход, показывая, что для него тревога уже кончилась.

— Дейнека как? — я поворачиваю голову к нижней койке, но с моего места перевязь закрыта чужими сапогами.

— Спит, — санитар отступает на полшага и открывает мне его лицо, не разрешая ради проверки подниматься.

Дейнека лежит лицом к проходу. Даже во сне он хмурится; здоровая рука держит край перевязи у груди. Я слушаю его дыхание, ровное и тяжёлое, и снова закрываю глаза.

Второй раз меня будит служба. Ковтун щиплет меня за шерстяной носок и сразу убирает руку за пределы удара, ожидая, что я сяду резко.

— Три часа прошли.

— Твои три часа или Гринько держал часы? — я щурюсь на белую планку дневного света и всё ещё держусь локтем за край койки.

— Он считал. Я бы дал тебе ещё две минуты, но служба бессердечна.

В кубрике светло. День пробивается через щель заслонки и ложится на проход узкой белой планкой. Воздух стал теплее, пахнет нагретой краской. Я сажусь, опускаю ноги и жду, пока пол перестанет уходить вправо. За три часа мышцы успели остыть: предплечья тянет так, будто внутри натянуты короткие тросы, а под свежей марлей кожа отзывается вразнобой, отдельно в каждой ссадине.

Бондарь разбирает повязку и смотрит. Набухшая белая кожа за время сна подсохла; по краям ссадин выступила тонкая розовая кайма.

— Заживает. Сегодня не срывай, — он ведёт пальцем над самой каймой, отсекая мне путь к спору, но кожи не касается.

— Ночью опять шлюпки, — я развожу кисти до натяжения марли, требуя решить сейчас, что мне этими руками разрешено.

— Поэтому днём будешь работать головой, — санитар сводит мои запястья обратно и укладывает руки бинтами вверх на колени.

— На трале головой плохо держать ключ, — я поднимаю обе забинтованные к верхней палубе, не принимая работу, в которой от меня ничего не зависит.

— Ключ будет держать Ковтун, — санитар крючком подзывает его к койке и оставляет мне одно право: распоряжаться чужим хватом.

Ковтун подходит и садится на корточки, готовый выслушать, что ему предстоит делать моими руками. И тут я вижу, чем кончится этот день. Всё, что я умею, — считать, разводить, назначать очередь — придётся отдавать голосом. Тем самым способом, которым со вчерашней ночи держится человек на нижней койке; тем самым, которым он с утра вёл мне счёт на четыре, пока я считал складки на его перевязи и полагал, что расплачиваюсь молчанием.

Дейнека уже не спит и ждёт, когда я до этого дойду.