Страница 54 из 76
— Не вру, — нос проваливается в волну, палуба уходит из-под сапог, и я принимаю толчок коленями, чтобы не сойти с места и не отвести от него глаз. — Снизу он не доставал мол. Живой внизу был для шлюпок безопаснее, чем мёртвый наверху, потому что вместо мёртвого прислали бы другого и посадили бы обратно на верх. Мне тоже хотелось нажать, только это желание не делало выстрел правильным.
— Понимаю, — он выслушивает до конца и качает головой прежде, чем я успеваю посчитать это согласием. — Ты его считал, как… как задачу. А он человек. У задачи нет лица, а я его вспышку всю ночь видел и всё равно должен был держать руки.
— Он человек с пулемётом, — я поворачиваю к нему обе забинтованные ладони, серые от железа и смазки, и свожу их в одну линию с берегом. — Потому я и считал его очереди: чтобы ненависть не считала за меня и не подставила мол под удобную поправку. Ненависть — плохой прибор. Она всегда даёт перелёт, а отвечает за него не она.
Он молчит дольше, чем нужно на ответ. На казённике блестит масляное пятно; он смотрит на него так, будто там что-то написано, и решает, читать вслух или нет.
— Землемер я, — выговаривает он наконец и тут же отворачивается к берегу, будто признался не в довоенной профессии, а в слабости.
Я уже слышал это от Пантелеева. Он ловит мой взгляд и криво усмехается: старшина успел разнести его довоенную профессию по обеим пушкам.
— Так вот, я тебе как землемер скажу, — Гнездилов прижимает палец к мокрому щиту и ведёт по нему короткую воображаемую линию. — У меня в техникуме учили: если снял точку с ошибкой, вся съёмка кривая, и переделывать надо с начала, а не подгонять последний угол. Выстрелю без приказа — испорчу не одну точку. Всю съёмку: расчёт, командира и людей на молу себе под ответ подставлю.
— Правильно понял, — я стираю его мокрую линию краем рукава и оставляю маховик открытым перед ним. — Теперь сам удержи эту точку, когда берег станет виден.
— За этим и пришёл? — он выпрямляется от прицела так резко, что затылком задевает кромку щита, и не показывает, что задел. — Проверить, не сорвусь ли при свете?
— Пантелеев прислал меня за другим, — я встаю рядом с прицелом и освобождаю ему место у щита. — Не караулить твою руку. Дать тебе картинку, чтобы при свете в голове была она, а не одна вспышка, на которую ты злишься.
Наводчик садится к прицелу быстрее, чем надо, — при слове «картинка» весь расчёт понял то же, что и я: раз начали смотреть на берег всерьёз, значит скоро дадут работу. Заряжающий перестаёт подпирать коленом кранец, ставит оба сапога на настил и поднимает крышку. Никто ничего не сказал, а орудие уже стоит так, будто команда прошла.
— Крышку опусти, — не оборачиваясь, роняет Гнездилов, и крышка ложится обратно.
— Дай картинку, — Гнездилов убирает руки с орудия, сцепляет за спиной пальцы до хруста и сам отходит на полшага от казённика. — Только всю. Где он был, куда уходил и чего ты не знаешь — тоже давай.
Я нахожу на склоне обломок стенки — единственное, что уже читается в темноте, — и беру его за исходную точку, как берут репер.
— Первая вспышка была на ширину ладони выше обломка, — левую я кладу на край щита, чтобы качка не сбивала счёт, а правой отмеряю от камня вверх. — После третьей серии он ушёл вниз и вправо: там складка грунта выводит к воде, а мол оттуда лежит вдоль линии огня. Бил настильно, почти не переносил ствол. Через пятнадцать минут вернулся наверх — ниже я его потерял, возврат увидел уже по вспышке.
Верхняя, потом нижняя: между ними на светлеющем берегу укладываются две ширины. Гнездилов прикрывает один глаз и молча переводит мою меру в свои деления — губы шевелятся, счёт идёт про себя.
— До девятой очереди берёг патроны, — я отбиваю указательным пальцем одинаковые промежутки по щиту и на девятом сбиваю ритм. — Короткие серии, ровная пауза. Потом паузы поплыли, серии стали длиннее. С одной лентой он бы уже замолчал. Значит, принёс запас или получает его с тыла. Как получает и сколько у него осталось, я не видел.
Гнездилов проходит взглядом мой путь от верхней точки к воде и обратно, потом ещё раз, уже быстрее, — проверяет по своей мерке то, что я отмерил по своей.
— Почему он не сменил позицию третий раз? — он ловит меня на паузе и не даёт закрыть пробел очередной догадкой. — Две точки ты показал. Что держало его на них всю ночь?
Хороший вопрос.
— Потому что подходящих мест мало, — я отгибаю три пальца и показываю их ему на фоне светлеющего склона; марля тянет ссадины, и четвёртый палец разгибается не до конца. — Ему нужен обзор на всю воду перед молом, укрытие от неба и подход с тыла. Таких мест на этом склоне три-четыре. Два он использовал. Третье, наверное, хуже.
— Или занято, — Гнездилов ставит свой палец рядом с моими тремя и тут же накрывает его кулаком, оставляя перед склоном три свободные точки вместо четырёх. — Не местом занято. Другим расчётом.
Слово застревает вместе с воздухом. Рука сама уходит в сторону склона, показать, кем занято, и повисает на полпути: там пока только темнота.
Гнездилов прослеживает направление моей руки до склона и медленно качает головой: назвать того, кто мог занять место, он тоже не может.
— Я бы на его месте не один пулемёт туда поставил, — Гнездилов вынимает руки из-за спины и снова берётся за маховик, но теперь ведёт ствол не к ночной вспышке, а в соседнюю темноту. — Первый всю ночь держит шлюпки и заставляет нас смотреть на себя. Второй молчит, пока ему не покажут цель дороже.
Я вжимаю плечо в край щита и смотрю на светлеющий берег. Склон отделяется от неба, и на нём проступают три или четыре тёмных места; час назад темнота сливала их в одно.
Всю ночь я держал глазами одну точку и оставил остальной склон за краями собственного внимания.
Я нахожу глазами второе из этих тёмных мест — то, что правее и ниже первого, с хорошим обзором на всю воду и с прикрытым тылом, — и держу его столько, сколько держал всю ночь первое. Гнездилов прослеживает мой взгляд и ведёт стволом туда же, на два деления вправо. Маховик идёт легко, без единого щелчка; тёмная выемка садится над мушкой, как заранее выбранная цель. И тут он тянется к стопору.
— Не закрепляй, — я накрываю стопор раньше, чем он доводит руку; железный выступ давит прямо в ссадину, и под марлей сразу становится горячо и мокро. — Я не прав, я предполагаю. Мы там ни вспышки, ни ствола не видели. Запомни место, а орудию не выдавай догадку за цель.