Страница 55 из 76
— Стрелять я не собираюсь, — он не спорит словами, а просто давит своей рукой на мою сверху, пробуя, сколько я выдержу. — Если там второй, при команде я потеряю время, пока снова его найду.
Бинт скользит по мокрому железу, и я упираюсь плотнее. Сквозь марлю проступает тёмное; он видит это раньше меня, но руку не отпускает — теперь мы уже оба знаем, что спор идёт не про стопор.
— А если там никого, потеряешь настоящую точку ещё до команды, — я не даю стопору открыться и свободной показываю назад, на место ночных вспышек. — Первая точка подтверждена. Вторая годится для наблюдения. В голове держи обе, ствол оставь на той, которую видел.
— Значит, первая — прицелу, вторая — глазам, — давление сверху сходит; он возвращает ствол на два деления влево и только там закрепляет. — Ты прав в одном: я о втором месте не подумал. Ты всю ночь одного считал, тебе некогда было; я всю ночь не стрелял, мне было когда. Это не оправдание, а объяснение. Мой преподаватель говорил: не путай.
— Мокрушин, — не поворачивая головы, зовёт он наводчика. — Правее два деления, ниже гребня. Выемка. Стрелять туда не будем. Смотреть будешь ты, вслух.
Наводчик находит выемку, называет её приметы своими словами — «где осыпь и куст» — и остаётся при ней. Теперь расчёт держит две точки разными способами: одну железом, вторую голосом. Догадка не стала целью, зато больше не лежит вне карты.
На корму я возвращаюсь тем же правым бортом, но теперь каждая тёмная щель между леерами просится стать второй позицией. У люка носилки уже унесли; санитар сворачивает разрезанный сапог, и я переступаю через мокрый след от него. За надстройкой снова видна кормовая сорокапятка, щит и одна изученная нами точка берега. Остальной склон раньше словно лежал за обрезом карты.
Пантелеев поднимает на меня глаза от казённика и ждёт.
— Он не выстрелит без приказа, — я захожу так, чтобы он смотрел на меня, а не через меня на берег. — Сам это закрепил вслух и вернул ствол на подтверждённую точку. Ещё он увидел то, до чего я не дошёл: на склоне есть место для второго пулемёта.
Показывать приходится так же, как мне показывали на баке: обе руки на светлеющий склон, одна на верхней точке, вторая правее и ниже, а между ними на берегу — две ширины.
— Землемер сказал? — Пантелеев переводит взгляд с первой на вторую, правую и нижнюю, и там задерживается.
Я один раз стучу костяшкой по щиту.
— Ну надо же, — Пантелеев упирается обеими руками в щит и разворачивается к берегу; плечи у него на один вдох опускаются. — Всю ночь зубами маховик держал, а под утро сам отвёл от догадки. Живём. Только слова теперь держи так же: вспышку со второй точки видел?
— Не видел, — правую я не опускаю: пока она держит направление, точка есть. — Вижу подход к ней, укрытие и воду перед молом. Этого достаточно, чтобы наблюдать. Недостаточно, чтобы назвать там пулемёт.
— Тогда на мостик понесём эту отметку, — Пантелеев накрывает мою руку своей и прижимает к щиту, закрепляя формулировку вместо цели. — Второй пулемёт оставь до вспышки. Пусть расчёт сначала себя покажет.
— Место под возможную позицию, — одна остаётся под его рукой, второй я прокладываю от тёмной выемки линию к молу. — Но себе мы обязаны договорить: если он не один, пока мы всю ночь давили первую точку, вторая нас изучала и молчала.
— Зачем ей молчать? — Пантелеев снимает мою руку с линии к молу и сам продолжает её дальше, за корму, по нашему будущему курсу.
— Затем, что она не для шлюпок, — я вдавливаю ногти в мокрую марлю, когда его палец выходит на чистую воду за молом. — Шлюпки уже показали первую позицию и заставили нас отвечать. Второй расчёт мог беречь себя для того, что будет утром.
Между лопатками стягивает мокрую рубаху. Так уже было, когда первая очередь начала шлёпать по воде между молом и бортом: тело поняло направление огня раньше головы.
— Вторая точка стоит на нашем отходе? — Пантелеев ведёт пальцем от мола по курсу, которым «Взрывателю» уходить утром.
— Я бы выбрал для неё это место, — под бинтом чувствуется каждый сварной шов щита, и я не схожу с точки. — С прострелом курса после мола и с первой позицией перед глазами у всей нашей кормовой пушки.
— «Я бы выбрал», — повторяет он за мной, и повторяет не как согласие. Прицел, берег, наводчик — всё это перестаёт для него существовать; между нами остаётся полшага и его голос. — Гуляев, я тебя сегодня третий раз спрашиваю и последний: ты кто?