Страница 53 из 76
Глава 15
Я выхожу к правому борту и иду на бак. Железо под сапогами уже сереет, хотя за надстройкой ещё держится ночь. У сходней приходится развернуться боком и пропустить двоих с патронами; у люка — переступить через вытянутую ногу раненого, пока санитар разрезает на ней сапог от голенища к носку. Нож скребёт по коже, раненый вцепился в комингс и молчит. За надстройкой ветер бьёт в мокрый бушлат, и только там я замечаю: всю дорогу шёл во весь рост.
Восемь минут тишины уже распрямили мне спину. На открытом проходе я подбираю плечи и пригибаюсь под линию фальшборта, но тело сперва не слушается, будто за эти несколько минут отвыкло от берега.
Носовая сорокапятка, вторая из двух старых пушек «Взрывателя», стоит на баке прямо перед надстройкой, на такой же тумбе и с таким же щитом. Ствол развёрнут в сторону мола и опущен к линии воды; при каждом клевке носа мушка проваливается в чёрную зыбь и снова поднимается к берегу.
Возле него стоят четверо. Один держит ладонь на маховике, второй притиснул коленом крышку кранца, двое греют пальцы под мышками, не отходя от своих мест. Старший — высокий, худой, в бушлате не по росту — стоит боком к берегу, прикрыв левый глаз, и правым меряет что-то на склоне; на мои шаги он открывает второй глаз, не сходя с места и не меняя разворота плеч. Никто не спрашивает, зачем к ним прислали человека от стрелявшей пушки: ждут, когда я назову причину сам.
— Гуляев, минно-тральная. От Пантелеева, — я останавливаюсь за щитом, не заходя между расчётом и орудием, и оставляю руки на виду.
— А, — он оглядывает меня сверху вниз и проводит костяшкой по белому бинту на моей левой руке, проверяя, настоящий ли. — Руки Пантелеев оставил себе, а мне прислал глаза. Становись, глаза.
Я жду имени. Имени нет: он уже отмерил меня и убрал, как убирают отработанную веху. Заряжающий за его спиной шевелит губами — «Гнездилов», без звука, одними губами, чтобы старший не услышал подсказки, — и я киваю обоим сразу.
— Ну и как оно там, у кормовой? — Гнездилов проводит пальцем по внутренней стороне чистого щита; на коже остаётся только вода, и он показывает мне чистую подушечку. — Весело было? У вас хоть железо после ночи тёплое.
Я покачиваю забинтованной кистью: так. У них тут за ночь ни одной стреляной гильзы под ногами; настил блестит водой, чистый от копоти и латунных царапин. По этой нетронутой палубе уже видно всё, что он мне сейчас выложит.
— А нам тут совсем не весело, — он упирается бедром в холодный щит, на котором не осталось ни одного порохового пятна, и оттесняет наводчика от маховика, чтобы самому держать орудие. — Мы всю ночь простояли. Четыре человека, исправная пушка — и всё мимо нас.
Я дёргаю подбородком на пустой кранец у его ноги: вижу.
— Ничего ты не видишь, — Гнездилов поддевает носком сапога пустой кранец, и тот отзывается гулко. — Ты стоял и говорил, куда бить. А я стоял и смотрел, как по нашим шлюпкам работают, и каждому здесь велел держать руки при себе. Они на меня смотрели, а я им снова: стоять. Вот и вся моя ночная стрельба.
На слове «стоял» Гнездилов каждый раз стискивает зубы и растягивает гласную. Так он тянет это слово вслед шлюпке, в которую его самого не взяли.
Мол лежит перед нами длинной чёрной полосой, по которой всю ночь шли люди. Я вытягиваю руку и держу её так, чтобы бинт лёг вдоль этой полосы во всю её длину, от корня до оконечности. Вот через что прошёл бы его снаряд. Удержать огонь было правильно.
— Я знаю, что правильно, — Гнездилов прижимает пустой кранец носком к настилу сильнее; металл проминается с глухим щелчком, и заряжающий рядом отводит от крышки колено. — Только расчёту от моего «правильно» не легче. Они видели вспышки, слышали воду у борта и ждали, когда я наконец дам им работу.
— Смотри, раз за этим пришёл, — он ведёт стволом медленно, и там, где сектор кончается, останавливает его так резко, что маховик щёлкает. — Вот мой сектор. От этой мачты до вон той точки на берегу. Всё, что левее, я не достаю — там надстройка. Всё, что правее, я достаю, но через мол. Мне каждую вспышку было видно, а ствол за нею вести нельзя.
— Через мол — это через людей, — я ставлю забинтованное ребро поперёк ствола, перечёркивая чёрную полосу.
— Я это понимаю, — он отдёргивает руку от маховика и растирает ладонью костяшки. — Я третий месяц это понимаю. Через двадцать минут станет светло, я увижу берег глазами. Увижу его, того, кто по нам стрелял. И тогда у меня будет выбор.
Он показывает рукой полукруг: мол кончится, шлюпок больше нет, ход, разворот. Ладонь на развороте раскрывается — вот здесь сектор открывается весь.
— И командир скажет «отбой», потому что мы будем уходить, — Гнездилов замыкает полукруг кулаком на нашем будущем курсе и не раскрывает пальцы. — Цель впервые выйдет из-за людей, а мне прикажут отвернуть от неё ствол.
Полукруг его ладони кончается на нашем курсе отхода. Теперь ясно, зачем Пантелеев послал меня именно сюда.
— Гнездилов, ты уже решил, что будешь стрелять без приказа? — я кладу забинтованную ладонь поверх его руки на маховике; мокрое железо ходит под нами вместе с носом, и край бинта сразу тянет холодом. — Пантелеев меня сюда не глаза тебе одолжить послал. Ему надо знать, чья рука встретит команду на этом маховике — твоя или злости.
Гнездилов снимает руку с маховика, оставляя мою ладонь на холодном железе, и медленно берётся обеими руками за казённик.
— Нет, — пальцы у него белеют на рукоятке, а пушка всё равно качается вместе с кораблём. Он размыкает хват по одному пальцу, но ладони с казённика не убирает. — Не решил. Я приказа не ломал. Но думал: рассветёт, мол останется за кормой, и один выстрел больше не уйдёт без ответа.
— Я тоже думал, — я убираю руку с маховика на щит, чтобы между нами не осталось ни моей повязки, ни права судить его сверху.
Он не отвечает сразу. Слышно, как под скулой у него ходит челюсть; потом он бросает берег и первый раз за разговор смотрит мне в лицо, а не сквозь.
— Я всю ночь стоял в трёх шагах от кормовой пушки, — я показываю вдоль палубы, туда, где за надстройкой спрятана сорокапятка, — и следил за человеком, убившим одного нашего. Думал про него постоянно. А когда он ушёл вниз к воде, предложил Пантелееву огонь прекратить.
Гнездилов отступает на полшага и оглядывает меня заново, снизу вверх, потом сверху вниз. Так смотрят на прибор после невозможного показания: сверяют стрелку с нулём и уже заносят палец над стеклом.