Страница 36 из 76
Я упираюсь затылком в холодную сталь надстройки и держусь так, не издавая ни звука, пока последний виток не отходит вместе с коркой. Сталь принимает затылок, но ноги опоры не находят: правая пятка раз за разом съезжает на полподошвы по воде, и я возвращаю её под себя, чтобы не рвануть руку у него в пальцах.
— Не терпи молча, — он останавливает марлю на весу и ждёт. — У меня от твоего молчания рука дрожит. Скажешь, когда режет сильнее: мне надо знать, где прилипло.
— Тогда: больно, — выговариваю я сквозь сжатые зубы и заставляю пятку остаться на месте.
Он ничего не отвечает, только пальцы у него идут быстрее.
Под бинтом ладонь теперь не та, что была до стрельбы. Тогда там были две широкие сырые полосы поперёк, и края уже подсыхали. Сейчас край подсохшей корки содран на всей длине, и из-под него идёт кровь — не струёй, а сплошным медленным полем, как из ободранного колена, только на всю ладонь.
И в этом поле сидят тонкие короткие иглы.
— Стружка, — санитар подцепляет пинцетом одну и поворачивает её к фонарю, поймав на неё огонь. — Я так и знал.
— Что это на щите?
— Не на щите. На кромке. Её когда-то рубили зубилом и не зачистили. Она никого не трогала, пока за неё голыми руками не хватались.
Я подношу вторую руку к свету и разворачиваю её к нему открытой стороной — на ней та же чернота, вбитая в марлю по всей ширине хвата.
— Марля — не броня.
Он работает пинцетом, вытаскивая иглу за иглой и складывая их на подставленный Ковтуном кусок ветоши. Каждая едва слышно цепляет металл предыдущей. После шестой я перестаю следить за пинцетом и считаю только эти касания: так легче не отдёргивать локоть. Одиннадцатую Бондарь находит у основания большого пальца; она выходит труднее прочих, потому что он дважды меняет захват, и оставляет за собой круглую каплю крови. Ковтун наклоняет ветошь, не давая игле укатиться к остальным. Это число я потом помню долго.
Он опускает мою правую руку себе на колено, обводит края содранной кожи йодом. Резкий аптечный запах теснит из-под бушлата запах мокрой шерсти; жжение идёт по ладони следом за ватой. Потом санитар поворачивает голову к левой и ждёт, пока я сам её подниму.
Со второй хуже. Прилипший бинт он смачивает водой и снимает по витку, всё время поддерживая кисть снизу. Стружки под марлей нет, зато отёк поднял кожу между костяшками и натянул её до гладкости. Чёрная пыль уходит к краю ладони, йод ложится по краям ран, и только после этого он берётся за пальцы.
— Пальцы сожми, — он подставляет снизу раскрытую руку, но не помогает: ему нужно увидеть, что сделает сама кисть.
Я свожу пальцы в горсть, и они сходятся, но не до конца: между подушечками и ладонью остаётся зазор в палец толщиной, и дальше кисть не идёт, будто внутри неё лежит невидимая деревяшка. Разжимаю по его знаку. Мизинец отстаёт от остальных и приходит на место позже, отдельным движением, с задержкой, которую видно даже в этом оранжевом полусвете.
— Больно? — санитар удерживает мизинец подушечкой большого пальца и ждёт, когда тот снова догонит остальные.
— Тянет.
— Тянет — это не рана, это сухожилие через отёк идёт. Пройдёт, — санитар отпускает мизинец, и тот остаётся рядом с остальными. — А вот если бы не тянуло, а не двигалось совсем — тогда бы я тебя вниз отправил и не спрашивал. Так что радуйся боли: она тебя пока на палубе держит.
Я держу руку в его свете лишнюю секунду, дольше, чем нужно ему для работы. Хочу услышать не «пройдёт», а срок — час, сутки, неделю, — но назвать вслух ни один не решаюсь. Санитар замирает со скаткой чистой марли и коротко смотрит мне в лицо.
— Ты странно говоришь, Гуляев.
Третий человек за ночь. Я показываю ему три пальца свободной руки, и он усмехается краем рта.
— И все трое правы.
Обе руки он бинтует заново — плотнее, чем раньше, и по-другому: не восьмёркой с открытыми пальцами, а сплошными чехлами до второй фаланги, оставив свободными только кончики. Я пробую свести пальцы, но они не сходятся: марля держит кисти раскрытыми, как держат распорку. Тогда я пытаюсь хотя бы зацепить большим пальцем край его рукава, показать, что смогу удержаться у щита. Кончик скользит по сукну и остаётся в воздухе.
— Правильно, — санитар затягивает последний узел на тыльной стороне, куда я не смогу дотянуться зубами. — Ты сегодня ничего и не берёшь. Ты смотришь и говоришь. Для этого пальцы не нужны.
Я поднимаю на него глаза и выставляю обе белые распорки между нами, требуя хоть какого-нибудь дела для них, но он перехватывает взгляд раньше, чем я успеваю открыть рот.
— С палубы всё слышно, — санитар складывает грязные бинты внутрь ветоши и не оставляет мне ни одного предмета, который можно было бы понести обратно. — Ты у кормовой стоишь и куда стрелять показываешь. Вот и стой.
— Я не показываю. Я говорю, куда легло.
— Ну и я говорю, куда лить йод, а режет всё равно хирург, — он подбирает бачок, освобождая мне дорогу к корме только после того, как я опускаю руки. — Иди уже. Глазами помогай, раз пришёл помогать.
Он гасит фонарь, и палуба обваливается обратно в темноту. Несколько секунд я не вижу ни его, ни Ковтуна, ни собственных белых рук. К корме иду на память, ведя локтем по холодным кранцам вдоль борта; пальцы под новыми плотными чехлами марли остаются раскрытыми и ничего не касаются.
На полпути меня догоняет Ковтун. Сначала идёт следом, там, где над фальшбортом приходится пригибаться ниже всего, и только за надстройкой выходит плечом к плечу. Он явно несёт вопрос от люка и выбирает место, где я не смогу отойти к другому борту.
— Гуляев. Ты знал, что у нас пушки есть? — Ковтун не смотрит на меня; следит, как моя забинтованная рука скользит над кранцами, не находя зацепки.
Вопрос неожиданный, и я едва не отвечаю правду. Я киваю — и киваю на полсекунды позже, чем должен был бы кивнуть человек, который полтора года эти пушки драил. Ковтун эту полсекунды ловит: глаза его отрываются от палубы и встают на моём лице, хотя здесь как раз надо перешагнуть свёрнутый конец.
— А чего тогда полтора года про них не вспоминал? — он переступает свёрнутый конец почти вслепую и не сводит глаз с моего лица. Ему нужен не рассказ про пушку; ему нужно, чтобы прежний Гуляев совпал с нынешним хотя бы в одном месте.
Вот это вопрос настоящий.