Гладиатор

Глава 21

Я шагнул на песок арены и невольно зажмурился. Свет резал глаза даже сквозь сомкнутые веки. Я попробовал приоткрыть их, но меня снова ослепило: кругом было только сплошное, белое сияние без единого тёмного пятна. Пришлось снова крепко зажмуриться и постоять ослепшим.

На меня обрушились звуки. В коридоре они пробивались сквозь толщу камня — приглушённые. Там я слушал их сидя, прислонившись спиной к стене. Здесь же звуки ничто не сдерживало. Они навалились на меня со всей огромной чаши амфитеатра, и я невольно втянул голову в плечи.

Тысячи людей шумели одновременно. Этот гул собирался внутри моего шлема, вибрируя в затылке и отдаваясь дрожью в зубах.

Я опустил голову, осторожно приоткрыл глаза и уставился в песок под ногами. Я постоял так, глядя на белый песок, пока резь в глазах не ослабела.

Потом медленно поднял голову.

Люди.

Они сидели вокруг меня со всех сторон: ряд над рядом, голова над головой — вплоть до самого верха амфитеатра, где верхние зрители будто бы упиралась макушками в небо. Я посмотрел вправо — люди. Влево — люди. Обернулся назад, к чёрному проходу, из которого только что вышел, — и даже над ним они сидели, нависая над перилами и свешиваясь вниз.

Куда бы я ни посмотрел, я видел людей — и смотрел на них снизу вверх.

Меня опустили на самое дно.

Арену по кругу окружала гладкая стена высотой в полтора моих роста. Сверху по ней тянулась деревянная планка, стертая чужими локтями до блеска. На эту планку опирались руки зрителей из первого ряда — сплошной стеной, ладонь к ладони. А прямо над этими руками нависали их лица.

Над ближней трибуной, над самым барьером, был натянут парусиновый навес. Под ним царил полумрак, в котором угадывались роскошные кресла и чьи-то колени, прикрытые белоснежными тогами. Семь дней назад из этой тени показалась рука, которая махнула в сторону — и Катурикса, стоявшего на коленях с опущенной головой, отпустили живым.

Чуть левее, на низкой скамье у стены, сидели музыканты: двое с флейтами и один, держащий на коленях тяжелый бронзовый рог.

Ноги меня не слушались.

Наверху ели, пили, обмахивались веерами, переговаривались и сажали детей на колени. Тысячи людей занимались своими повседневными, мелкими делами. Жизнь шла своим обычным чередом, пока я стоял внизу, закованный в тяжелую бронзу, сжимал в руке изогнутый меч.

Я заставил себя: сделал шаг.

Под подошвой захрустело. Песок на арене был крупным, желтым, тщательно разровненным граблями — бороздка к бороздке. Я наступил на него, и ровный узор подо мной смялся.

Дальше по кругу песок был уже не таким ровным — его изрядно перепахали. Я различил на нём глубокие следы подошв, вдавленные пятки и длинные, тянущиеся к черному проему борозды. Там волокли тела: раненых или убитых.

Раскаленный песок жег сквозь тонкие подошвы, жар поднимался до самых колен. Сверху солнце пекло макушку прямо через бронзу шлема. По виску медленно, с остановками поползла капля пота, пока не добралась до челюсти.

С трибун тянуло чесноком, прокисшим вином и мочой — зрители сидели на своих местах с самого рассвета. Снизу, от самой земли, поднимался другой запах: сладковатый.

В шести шагах слева от меня лежал свежий песок. Его присыпали недавно. Служители поленились, и там из-под светлой присыпки проступило бурое пятно: запекшаяся лужа крови. По ней лениво ползали мухи.

Я обошёл её стороной.

От чёрного проёма ко мне двинулись двое в масках: кожаных личинах с длинными, загнутыми клювами и узкими прорезями для глаз. Клювы ритмично покачивались над песком в такт их шагам, делая их похожими на гигантских хищных птиц.

Всё это настолько походило на дурной сон, что я до боли сжал рукоять сики. Рукоять была тёплой и шершавой, ладонь ощущала каждую царапину на кожаной обмотке.

Двое прошли всего в трёх шагах от меня. Первый нёс на плече тяжёлые железные багры, второй тащил ведро, и вода с глухим звуком плескалась через край, падая на песок. Под масками их голоса звучали приглушённо. Они не взглянули на меня — пока я не был их работой.

Но на трибунах люди спокойно жевали. В третьем ряду напротив меня мужчина в бурой тунике машинально отламывал хлеб и передавал куски соседу, даже не глядя вниз. Рядом с ним женщина лениво обмахивалась подолом своей одежды. Чуть выше сидел старик и дремал, уронив подбородок на грудь.

У самого барьера стояли менялы с лотками на ремнях, перекинутых через шею. К ним сверху тянулись руки, сжимающие в руках монеты. Один из менял поднял голову, смерил меня равнодушным взглядом от сандалий до гребня моего шлема, отвернулся и бросил соседу пару коротких слов. Тот хмыкнул и небрежно махнул рукой в сторону чёрного проёма.

Я поискал взглядом вдоль всего барьера Требония, но везде натыкался лишь на чужие плащи и чужие спины. Прежде, на ринге, меня выводили на бой под знакомые голоса. Тренер Кравцов орал из своего угла одни и те же наставления, из раза в раз, из года в год. Парни из нашей секции стояли вдоль стен зала и поднимали кулаки: поддерживали меня.

Здесь надо мной сидели двадцать тысяч абсолютно чужих людей.

Я обернулся к проходу, из которого только что вышел. За мной наблюдал Бранд. Я выдохнул, прошёл ещё десяток шагов и замер в центре арены.

Замер.

Ожидание затянулось.

Служители лениво волочили граблями по дальнему краю арены, мальчишка оттащил корзину к чёрному проёму, а глашатай в стороне объяснял человеку в тоге, тыча пальцем в свиток. Я стоял посреди круга, закованный в железо, и они обходили меня, словно обычный дорожный столб.

Первыми заскучали зрители. Сначала свистнули с верхних рядов, потом свист подхватили ближе. Затем захлопали в ладоши вразнобой, поторапливая тех, кто возился на песке.

Из противоположного проёма вышел мой противник. Шлем он нёс, перехватив на сгибе левой руки. На гребне шлема лежала бронзовая рыба с поднятым хвостом. Она поймала солнечный луч и словно мигнула мне через всю арену.

Эту рыбу я уже видел. Неделю назад я смотрел на неё с верхнего ряда трибун — ещё не знал тогда, чьё имя впишут в программу боёв рядом с моим.

Квинт остановился на своём «пятачке» и опустил взгляд себе под ноги. Дальше началось то же самое, что я уже наблюдал с трибун. Он прошёлся на четыре шага, втаптывая песок сначала одной подошвой, потом другой. Провёл носком сандалии черту. Подвигал плечом и дважды присел на левой ноге, проверяя, как сидит на ней поножа.