Гладиатор

Под потолком гудит лампа.

Артём упёрся лбом в стекло и дышит на него.

— Пап, а этот настоящий?

Пахнет мастикой и пылью…

Стоп.

Я потряс головой. Не сейчас.

Мулы потянулись к поилке; возница удержал их вожжами.

У поилки задержался Бранд. Он шёл замыкающим от самой арены. Сейчас он поравнялся со мной и с Рудольфом.

Бранд нагнулся к каменному корыту — вода в нём стояла тёмная, с сенной трухой по краю, — зачерпнул её ладонями и выпил. Зачерпнул ещё раз.

Я заметил, что ладони у него дрожали — едва заметно, но безостановочно; и вода вытекала сквозь пальцы на камень. Он вытер их о тунику. Дрожь пропала. Бранд выпрямился и пошёл рядом с нами за повозкой.

Рудольф произнёс:

— Вот Ворон однажды…

Он оборвал сам себя. Посмотрел на Бранда, опустил глаза.

У ворот людуса в кольце света горел факел, и под ним стояли двое: Требоний и Хлоя с лампой в руке. Ворон подошёл первым, сунул пальму под мышку, снял с пояса кошель и подал — сам. Требоний взвесил кошель на ладони, достал восковую табличку и черкнул зарубку. Глаза его при этом взглянули на повозку.

Повозка встала у самых ворот.

Хлоя поставила лампу на тумбу; огонь дёрнулся от её движения и замер. Она откинула рогожу и посмотрела на ногу Катурикса. Открыла свой ларец. Потянуло уксусом.

Требоний сказал два слова. Оба мне незнакомые.

Хлоя нахмурилась. Будто бы неохотно закрыла ларец и понесла его обратно, к валетудинарию. Лампу она подхватила другой рукой, и свет двинулся по двору вместе с ней, вдоль стены.

Требоний повернулся к оружейнику и заговорил о железе. Принимал оружие и доспехи по счёту, загибал пальцы. Оружейник кивал в ответ на каждый согнутый палец. Двое рабов перехватили Катурикса под колени и под спину, сняли с повозки и понесли через двор.

Дакс отошёл от борта последним, когда повозку уже откатывали.

Во дворе оружейник разгрузил повозку при свете факела: щиты к стене, шлемы на колышки, клинки на стол. Сика Ворона, вытертая насухо, легла отдельно от связки: с краю. Сам Ворон прошёл в дом; пальму он оставил у стены оружейной, прислонив её черенком в угол.

Из валетудинария донёсся вопль — громкий, с надрывом. Он звучал, пока я шёл в свою камеру.

Стал глуше. Ещё глуше. Стих.

Сердце у меня в груди будто отсчитывало секунды.

«Семь дней, — подумал я. — До боя осталось семь дней».

Я вышел из столовой после завтрака во двор и услышал:

— Ad me!

Мысленно перевёл: «Ко мне!»

Бранд.

Он стоял около оружейной, дверь в которую была распахнута настежь. Из дверного проёма во двор падал свет, лежал на земле длинной полосой. Я прошёл по этой полосе и вслед за Браном вошёл в оружейную. Вдохнул запахи масла и пыли. Увидел сидевшего за столом старика-оружейника: перед ним лежали на столешнице восковая табличка и костяная палочка.

Бранд отошёл к стене, сложил руки на груди. Посмотрел на оружейника. Я почувствовал, что сердце у меня в груди забилось чаще. Бранд произнёс вслух незнакомое мне слово на латыни. Оружейник кивнул и палкой провёл на воске дощечки черту. Выбрался из-за стола, прошёлся вдоль стеллажей.

Первыми он принёс обмотки: стёганые, тёмные от впитавшегося в них чужого пота. Старик сунул их мне в руки. Указал пальцем на мои ноги. Я принялся наматывать на голени грязную льняную ткань. Никакой брезгливости. В голове заметались мысли не о микробах и антисанитарии — о том, что я сейчас получу оружие.

Старик снял с полки поножи. Две. Обе высокие: будут мне выше колена. Тяжёлые. Я примостил бронзу поверх обмоток. Старик затянул ремни под моими икрами. Я сделал шаг. Ноги стали словно чужие. Я прошёлся до двери и обратно. Килограмма полтора каждая. Терпимо. Могло быть и хуже.

Маника (наплечник) легла на правую руку. Внизу на ней были полотняные валики, они витками шли от кисти к плечу — поверх них мелкая чешуя, нашитая на кожу внахлёст. Старик стянул ремешки на моём предплечье и под мышкой, правая рука перестала быть рукой — она стала будто бы манипулятором робота. Я приподнял её. Пальцы двигались, локоть сгибался. Чешуя собиралась складками в локтевом сгибе. Левая рука осталось неприкрытой.

«Мой» шлем стоял на полке отдельно от других шлемов, тульёй вниз. Сделан из бронзы. Высокая тулья, гребень загнут вперёд, надо лбом козырёк, по бокам на ремешках два длинных нащёчника. Старик поднял его и подал мне. Я надел. Темя заныло сразу. Старик подтянул ремешок под подбородком, и я сглотнул — проверил, что сглатывать ремешок не мешал.

Щит оружейник мне подал двумя руками. Щит — небольшой, выпуклый, обтянутый кожей, окантованный исчерченной царапинами бронзовой полосой, с умброном посередине — чашей размером с мой кулак. Я перевернул его. За чашей поперёк щита шла скоба. Кулак вошёл под неё впритык, костяшки пальцев прижались к бронзе. Я поднял щит перед собой. Верхним краем он прикрыл мой подбородок, а нижний оказался чуть ниже пояса.

Оружейник кивнул, вытер ладони о фартук. Вручил мне клинок: короткий — длиной от локтя до кончиков пальцев и ещё примерно пять сантиметров сверху. От рукояти клинок изгибался плавной дугой. Острие смотрело внутрь дуги: туда, куда сгибались пальцы. Заточка была только по внутренней, вогнутой стороне; снаружи шёл обух — тупой, толстый, в палец шириной, и вдоль него тянулся желобок.

Я провёл по обуху большим пальцем. Холодный, шершавый от старых царапин. Кромку трогать не стал. С клинком в руке я повернулся к двери. Полоса света прошла по вогнутой стороне клинка, легла на неё тонкой белой нитью — от рукояти до самого острия. На обухе свет не задержался. Сама кромка была матовая, серая, без блеска. Её точили много раз, и клинок от этого сточился внутрь: линия лезвия ушла уже явно глубже, чем задумал кузнец.

Рукоять деревянная, покрытая кожей; кожа на ней с одной стороны была отполирована — под чужой большой палец. Я поднял руку. Меч потянул кисть вперёд. Центр тяжести находился далеко от рукояти: за изгибом; и он тянул, словно поворачивал кисть по дуге — клинок будто бы сам знал, что ему нужно делать. Я сделал пробный замах. Рука ушла дальше, чем я планировал: деревянный тренировочный меч был раза в два тяжелее.

Финальный штрих: старик снял с крюка нож в кожаных ножнах и передал его мне рукоятью вперёд; я продел петлю от ножен в пояс сдвинул его на бок.

Шесть предметов: поножи (две штуки), маника, шлем, щит, меч, нож.

Бранд взял у меня из рук сику (кривой клинок) и заговорил на германском наречии.