Гладиатор

— За новичка? Тысяча. Тысяча двести, если ланиста торгуется лениво. Ветеран втрое дороже. Оттого ветеранов в sine missione суют редко: денег жалко.

Скрипнул песок.

Я поднял голову.

Дакс проковылял через двор к колодцу. Правую ногу он ставил осторожно, на носок: мой утренний удар не остался без последствий. У колодца Дакс взялся за ворот обеими руками и потянул. Цепь пошла с натугой, бадья скрежетнула о камень сруба.

Я перевёл взгляд с Дакса на горшок между колен. С горшка — обратно на Дакса у колодца. С Дакса — на Рудольфа.

Спроси:

— Масло сейчас почём? За амфору.

Рудольф моргнул.

— Масло? Сестерциев пять. Шесть, если спрос хороший.

Я прикинул: тысяча двести сестерциев — это двести амфор масла. Или один Дакс, если его выставят по программе Sine missione и добьют на песке. Или один… я. Я сейчас стою столько же, сколько и двести амфор оливкового масла — тысяча двести сестерциев.

Рудольф покосился через плечо — на дверь кухни, палусы. Понизил голос почти до шёпота.

— На такое и ставят чаще всего новичков. Дёшевы, не жалко. Кого… решает Требоний. Но глядит он на слово Бранда: тот скажет, кто расходным материал, а кто выгодное вложение.

Рудольф пожевал губами. Скосил на меня глаза.

— Перспективных берегут, — сказал он. — До поры. Чтобы не продешевить.

Он замолчал.

Я посмотрел на него — он отвёл глаз.

— Тот боец, — сказал я. — О котором ты рассказывал. Обоерукий. Воспитанник Бранда Его тоже берегли?

Рудольф замер. Он оглянулся на ворота, потом на дом. Оттуда не доносились ни голоса — ни смех, ни стук посуды.

Только охранник у столба переступил с ноги на ногу, сандалия скрипнула о камень.

— Берегли, — выговорил он совсем тихо. — Пока о нём не заговорили в Риме. А как заговорили — стали ставить на бои дороже. Раз за разом, против самых сильных. Прибыльно. Престижно. Выгоду с него снимали, как жир с котла.

Рудольф придвинулся ближе. Дохнул мне в лицо луком и кислым вином.

— Земляк он Бранду был. С одного берега, на одном языке говорили. Бранд с ним…

Рудольф замолчал, посмотрел на стоявший у моих ног горшочек.

Я сказал:

— И?

Рудольф начал провёл ладонью по колену, стряхнул с него песок, которого там не было.

— И… был один бой на вершине. Всё.

Он упёрся рукой в бедро, распрямился, охнул под нос.

— Больше повар не сказал. А я не выспрашивал.

Рудольф постоял надо мной. В сумерках лицо его выглядело серым, безжизненным.

— Слава, Арн, она о двух концах. Кого заметили, запомнили — того и продают дороже. Береги себя, Арн.

Рудольф развернулся и побрёл к воротам, чуть загребая сандалиями загребая песок.

Охранник у столба на него взглянул — равнодушно; и отвернулся.

Ночью в камере было тихо.

Тишина была и за окном — непривычно.

Дакс лежал лицом к стене. Дышал ровно, глубоко, спокойно. В кулаке у груди он сжимал амулет — я слышал, как поскрипывал кожаный шнурок под его пальцами. Скрип. Тишина. Скрип…

Я лежал на спине, смотрел в потолок, которого сейчас почти не видел. Считал вдохи Дакса.

Один. Два. Три. На седьмом вздохе шнурок опять скрипнул. Дакс подтянул колено — здоровое — а ушибленную ногу оставил вытянутой, будто берёг бедро даже во сне.

Тысяча двести сестерциев или двести амфор масла — столько сейчас стоили и я, и Дакс.

Завтра снова спарринг. И послезавтра. Выживем в первом бою на арене — прибавим в цене… ещё на несколько амфор с маслом.

Товар. Как масло.

Я закрыл глаза.

Дакс во сне сжал в кулаке амулет. Скрип. Тишина.

Скрип…