Страница 62 из 73
До машины остаётся двадцать шагов, когда он поднимает руку.
— Не подходить к капоту! — говорит он.
Ему никто не отвечает. Приказ уже исполнен без него, но он всё равно обязан его дать.
Он переводит взгляд с Бондаренко на Трофимова.
— Огонь?
— Не вижу, — отвечает Трофимов.
— Течь?
— Есть след. Что течёт, не установил.
— Люди?
— Все целы, — говорит Бондаренко. Потом смотрит на руку Трофимова. — Пока.
Гордеев задерживает взгляд на разошедшейся перчатке. Подходит не к машине, а к нам. Встаёт так, чтобы видеть и капот, и кромку полосы.
— Зимин, передал?
— Земля знает. Полоса закрыта.
— Держи связь. Бондаренко, граница здесь. Никого за тебя. Трофимов, осмотр только с наветренной стороны. Если увидишь огонь — отходим все.
Он раздаёт работу прежде, чем спрашивает про мой разбег. Голос ровный, слова короткие. У капонира он стоял человеком, который оставил мне щель. Здесь щелей не оставляет.
Только когда каждый ответил, Гордеев поворачивается ко мне.
На его правом сапоге налипла земля из моей колеи.
— Иванов.
— Я.
— Это я вижу. Кто допустил машину к разбегу?
— Я.
— Кто разрешил?
Вопрос он задаёт громче. Не для нас пятерых — для капонира, для журнала, для той минуты, которая потом станет строкой.
— Никто.
Литвинов рядом со мной медленно втягивает воздух. Тетрадь под гимнастёркой не шевелится.
Гордеев ждёт другого ответа.
— Вы не запрещали, — говорю я. — Разрешения не давали.
Лицо у него остаётся тем же. Только пальцы правой руки сходятся, будто в них снова оказались мои сорок минут.
— Не перепутал, значит.
— Не перепутал.
— А я, выходит, перепутал.
Он смотрит на машину. Не на повреждение — на весь тяжёлый борт, который стоит поперёк света и уже никому не даёт притвориться, будто ничего не случилось.
— Я видел, как ты начал разбег, — говорит Гордеев. — Видел, как ушёл. Мотора из кабины не слышал. Что у тебя там было, не знаю. Поэтому сейчас ты не будешь рассказывать мне, что машина решила за тебя.
— Не буду.
— Решил ты.
— Да.
Бондаренко опускает голову. Не в знак согласия со мной. Просто ответ прозвучал без щели, и ему не надо больше держать для меня одну.
Гордеев делает шаг ближе.
— Ты посадил людей в машину, про которую знал больше, чем они.
— Трофимов знал.
Трофимов у капота не оборачивается.
Я слышу собственные слова и сразу понимаю, что сделал. Положил половину веса на человека, который утром не донёс, потому что я ему приказал.
— Нет, — говорю я. — Не так. Трофимов сказал, что видел. Решение принял я.
Теперь он оборачивается.
На перчатке у него лежит светлая крошка.
— Я сказал: заведётся, — говорит он. — Про полёт не сказал.
— Знаю.
— Теперь знаете.
Он отворачивается и продолжает смотреть под капот.
Бондаренко проводит ладонью по боку. На гимнастёрке у него тёмная полоса от коробки.
— Короб я держал, — говорит он. — Зимин держал рацию. Трофимова при первом ударе поймал за ремень. А кто меня должен был держать, товарищ командир?
Я открываю рот.
Ответа нет. Можно сказать: «Ремни». Можно сказать: «Вы сами». Можно напомнить, что мы экипаж и каждый знал, куда садится. Все три ответа будут правдой, которой я прикрываю своё решение.
— Я, — говорю я.
Бондаренко кивает один раз.
— Не удержали.
— Нет.
Он снова становится лицом к машине. Разговор для него окончен не потому, что всё сказано. Потому что горячий металл важнее того, что ему хочется сказать ещё.
Гордеев переводит взгляд на Литвинова.
— А у тебя что под гимнастёркой?
Литвинов кладёт ладонь на тетрадь.
— Запись.
— Давай.
Литвинов не вынимает её.
— Там слова Иванова о повреждении. Число, время записи и моя подпись. Технического заключения нет. Подписи Трофимова нет.
— Я сказал: давай.
— Дам, товарищ капитан. Когда вы скажете, кому и куда она поступает. Страницу из тетради не вырву.
Гордеев смотрит на него долго. Литвинов держит плечи ровно, но большой палец ходит по краю обложки под тканью. Он боится. Просто точность у него сейчас сильнее страха.
— Иванов велел не отдавать? — спрашивает Гордеев.
— Велел.
— А ты?
— Я записал его слова. Запись моя.
Гордеев поворачивается ко мне.
Два дня назад я бы сказал, что приказ остаётся в силе. Ещё полчаса назад сказал бы.
— Он прав, — говорю я. — Там не акт. Откроете потом при нём. И при Трофимове, если речь пойдёт о технике.
Литвинов впервые смотрит на меня прямо. В его лице нет благодарности. Я не дал ему ничего. Только перестал отнимать.
— «Потом» у тебя будет много, Иванов, — говорит Гордеев. — Если сейчас это не загорится.
Рация у Зимина трещит.
Он сразу прижимает наушник к уху и отходит на два шага, чтобы наши голоса не били в микрофон. Шорох идёт длинный, с провалами. Потом сквозь него прорывается чужая речь.
— …земля… вынужденная… дайте полосу… повторяю…
Зимин поднимает руку.
Мы замолкаем.
— Борт, повторите, — говорит он в тангенту. — Кагул слушает.
Теперь голос приходит яснее. Мужской, сорванный, будто человек говорит не ртом, а всей грудью.
— Кагул, иду на вынужденную. Нужна полоса. Полный пробег. Приём.
Никто не смотрит на рацию. Все смотрят на нашу машину.
Она ушла влево от оси, но не освободила землю. Нос стоит на мягком участке, левое крыло висит над бороздой. Хвост и правая плоскость режут край полосы. Если чужой борт пойдёт ровно, он нас минует только при условии, что не понадобится ни одного лишнего шага земли.
Вынужденная посадка таких условий не принимает.
— Положение? — спрашивает Зимин.
В ответ приходит треск. Потом два слова:
— На подходе.
— Причина?
— Не до причины. Полосу дайте.
Зимин закрывает микрофон ладонью.
— Слышали.
Гордеев уже идёт к кромке. Не пересекает границу Бондаренко. Становится на последнем сухом пятне и смотрит вдоль полосы, туда, где суглинок сереет и упирается в низкий край поля. Света там меньше с каждой секундой.
— Трофимов! — зовёт он.
— Нельзя тянуть, — отвечает тот прежде, чем Гордеев задаёт вопрос.
— Мне нужен срок.
— Не дам.
— Пять минут есть?
— Не знаю.