Страница 63 из 73
Гордеев сжимает челюсти. Он привык получать от людей числа, даже если числа плохие. Трофимов не даёт ему ни хорошего, ни плохого. Оставляет только границу.
— Если возьмём за хвост и развернём? — спрашивает Гордеев.
— Не знаю, что держит машину. Колесо, стойка или земля. Потянете — может лечь крылом. Под капотом горячо. След не проверен.
— Если не возьмём, на неё сядут.
— Вижу.
Бондаренко подходит на шаг ближе к Гордееву.
— Людей к борту не дам, пока Трофимов не скажет.
Гордеев резко поворачивает голову.
— Я командую здесь.
— Командуйте мной. Я и отвечу. Но руками людей в горячую машину не полезу.
На слове «людей» он смотрит на меня.
Я понимаю, чего от меня ждут. Не приказа. Не геройства, которое снова назначит цену другим. Только выбора, кому принадлежит граница.
— Бондаренко прав, — говорю я. — Без Трофимова не двигаем.
Гордеев смотрит так, будто я ударил его же командой.
— Полчаса назад ты без Трофимова двигал.
— Поэтому сейчас — нет.
— Удобно научиться на полосе.
— Неудобно.
Правое колено начинает дрожать. Я переношу вес на левую ногу. Гордеев замечает, но не опускает глаз. Сейчас нога не освобождает меня ни от одного слова.
Рация снова оживает.
— Кагул, полоса свободна?
Зимин не отвечает. Смотрит на Гордеева.
В его руках чужое время. Он может передать только то, что ему скажут. Освободить землю голосом нельзя.
Гордеев делает вдох.
— Зимин, запроси тягач к дальней кромке. К машине не подходить до команды Трофимова. Пожарных туда же. Бондаренко, никого за границу. Литвинов, смотри подход и докладывай, как только увидишь борт.
Литвинов вынимает руку из-под гимнастёрки. Тетрадь остаётся на месте.
— Есть.
Он идёт к кромке поля, но в трёх шагах останавливается.
— А что отвечать борту?
Вопрос обращён не к Зимину. К Гордееву.
Капитан смотрит на хвост нашей машины, на осевшую стойку, на Трофимова у открытого капота. Потом на меня.
Дисциплинарный разговор исчезает с его лица. Не прощён, не закончен — отложен туда, где есть бумага и время. Здесь остаётся только чужой самолёт, которого мы ещё не видим.
— Отвечай правду, — говорит он Зимину. — Полоса занята. Расчищаем. На посадку без подтверждения не заходить.
Зимин передаёт слово в слово.
Эфир молчит.
Трофимов снова наклоняется под капот. Светлая крошка исчезла у него в сложенной перчатке. Он пальцем показывает Бондаренко на тёмный след под машиной. Бондаренко подбирает с земли сухой ком суглинка и кладёт рядом со следом, отмечая границу. Никто из них не ускоряется оттого, что мы смотрим.
Я вижу стремянку. До неё десять шагов и рука на плече Трофимова. Если забраться, открыть кран и мотор ещё раз ответит, можно попробовать вывести хвост тягой. Можно довести уже сделанное до конца и заплатить одной машиной вместо чужой.
Тело делает первый шаг раньше головы.
Трофимов выпрямляется.
— Куда?
— В кабину.
— Нет.
— Если мотор даст малый ход…
— Не знаете, что он даст.
— Он сядет в нас.
— А вы опять решили, кто полезет внутрь?
Он говорит без громкости. От этого вопрос входит глубже.
Я смотрю на стремянку. На открытую ладонь Трофимова. Он не хватает меня и не заслоняет путь. Просто стоит у машины, за которую отвечает до тех пор, пока сам не скажет иначе.
— Я один, — говорю я.
— Машина не бывает один.
Сзади Гордеев произносит:
— Иванов, стоять.
Приказ ясный. Без «могу», без «не запрещаю», без срока, который можно повернуть другой стороной.
Я останавливаюсь.
— Это моё решение, — говорит Гордеев. — В машину не лезть. Ждём тягач и слово техника. Если придётся освобождать полосу иначе, прикажу я.
Бондаренко переводит взгляд с него на меня. Трофимов снова опускается к капоту. Литвинов у кромки разворачивается лицом к серому концу поля.
Каждый получил то, что требовал. Никто не получил времени.
Рация трещит так резко, что Зимин вздрагивает.
— Кагул, я вас понял, — говорит чужой голос. — Подтверждения ждать не могу.
Зимин нажимает тангенту.
— Борт, полоса занята. Повторяю: занята.
Шорох съедает половину ответа. Последние слова остаются чистыми:
— Вижу поле. Иду на прямой.