Страница 46 из 73
— Долго это всё, — говорит он наконец. — У меня отец так лошадь выхаживал зимой. Каждый день ходил, каждый день одно и то же делал, и не видно было ничего, и мать говорила — брось. А она весной встала.
— Долго.
— Я не жалуюсь. Я к тому, что видно потом, а не пока ходишь.
— Я знаю, что не жалуешься.
Он сидит рядом ещё немного, потом поднимается, разминает колени и идёт поправлять то, что и так лежит правильно.
Я слежу за дорогой, не поворачивая головы, чтобы не показывать, что слежу.
Литвинов возвращается, когда солнце опять пошло на низкое.
Он идёт по дороге прежним шагом, тетрадь под мышкой, лицо такое же, с каким уходил. Сапоги у него белые от пыли до половины голенища, и по этой пыли видно, сколько он сегодня отходил, но по лицу не видно ничего.
Он и в тот раз шёл так же, и в тот раз принёс «нет», и я себе запрещаю гадать по походке.
Он подходит.
Не ко мне. К Руденко, как положено, и Плешаков сам делает три шага навстречу и становится рядом, вытирая руки о тряпку и не доводя дело до конца.
Литвинов открывает тетрадь и находит нужную страницу, придерживая её пальцем от ветра.
— Ответили, — говорит он.
— На Кагуле нет, дальше пустили, дальше посмотрели, — говорит Руденко. — Ну.
— На базе одна такая группа числится, — говорит Литвинов. — Исправной её никто не назвал.