Командир Бомбардировщика

Глава 15

Руденко стоит над открытым ящиком с ключом на весу, и ключ не идёт на место.

«Числится».

Слово входит в меня и встаёт поперёк.

Я сижу на скамье, правая нога у меня на подставке, и от того, что я подался плечами вперёд, подставка уезжает, и в голени коротко тянет. Я подтягиваю её каблуком левой и ставлю ровно.

— Аркадий. Прочти ещё раз. Слово в слово, как записал.

Он поворачивает планшет к себе, прижимает лист сверху ладонью, чтобы ветром не подняло угол, и читает.

— На базе одна такая группа числится. Исправной её никто не назвал.

— Это они так сказали, или это ты так понял?

— Сказали. Я записал под голос, тут же, при дежурном.

«Хорошо».

У меня в груди толкается вперёд, и толкается сильно: два дня мы получали одно только «нет», а тут, наконец, стоит слово, за которым может лежать железо.

Я держу это в себе и не выпускаю на лицо.

Потому что в прежней жизни я такие карточки видел. Стоит на учёте, значит, есть. Приходишь, а на полке лежит бирка, а под биркой пусто, и кладовщик разводит руками и говорит, что списать забыли. И ты стоишь и понимаешь, что вчерашняя твоя радость была радостью по краске на бумаге.

— Семён Иваныч, — говорю я. — Возьми, посмотри.

Руденко опускает его в ящик, доводит до места и только потом идёт. Он берёт планшет двумя пальцами за край, не всей рукой, будто бумага может испачкаться от него.

Читает.

— Числится, — говорит он и отдаёт планшет назад. — Числится — значит стоит в книге. В книге стоит краска.

— Это я понимаю.

— Ты понимаешь, а я по этой краске мотор собирать буду, — он вытирает руки о тряпку, палец за пальцем, хотя руки у него сейчас сухие. — Мне до неё надо знать четыре вещи. Ни одной из четырёх тут нет.

«Секунду».

Вот оно. Вот за что я могу взяться прямо сейчас, сидя на этой скамье с задранной ногой.

— Назови четыре, — говорю я. — Медленно назови, Аркадий пишет.

Литвинов уже переворачивает лист чистой стороной вверх и слюнявит свой химический карандаш, и губа у него от вчерашнего до сих пор с фиолетовым краем.

— Есть ли она, — говорит Руденко. — Это раз. Не в книге есть, а на полке есть. Книгу пишет человек, полку никто не переписывает.

— Пишу.

— Вся ли она. Это два. Группа — это не один предмет. Скажут «есть группа», привезут короб, откроешь, а в коробе то, что было, а не то, что надо. И того, чего не хватает, они и сами не знают, потому что у них в книге строка одна.

Плешаков подходит от разобранного мотора.

Он идёт медленным шагом, вытирая ладони одна о другую, останавливается за спиной Литвинова и через его плечо, поверх планшета, находит глазами Руденко и там их и оставляет.

— Три — моё, — говорит он.

— Говори.

— Какая она, — Плешаков берёт паузу, и я слышу, как у него в этой паузе воздух проходит через нос. — Учёт не слышит. Учёт не мерит. Учёт стоит и повторяет, что ему записали в тридцать восьмом году. А я вчера у нашей полдня слушал и мерил и только к вечеру сказал, что она не идёт.

— Василий Фомич, — говорю я. — Ты можешь спросить у них про это бумагой?

— Могу, — он опускает руку с тряпкой. — Спрошу «исправна ли». Они ответят «исправна». Они не соврут, командир. У них в книге так и стоит.

«Вот где дыра».

Я это вижу так ясно, будто мне кто-то показал пальцем: между их правдой и моим мотором лежит человек, которого там нет. Их правда честная и бумажная, а мне нужна правда с рукой.

— Три, — говорит Литвинов, дописывая. — Четыре тогда моё.

— Твоё?

— Кто её отдаст? — он поднимает голову от планшета, и глаза у него сейчас не штурманские, а какие-то счётные, узкие. — Павел Сергеич, я весь сегодняшний день с этим листом отходил. Числится она за той базой. Числится за кем-то по своей ведомости. Даже если она есть, вся и годная, её надо кому-то с себя снять и на нас записать. Тот, кто ответил про учёт, этого сделать не может. Он — учёт.

Я сижу и слушаю, как мой штурман закрывает то, чего я не увидел.

Ветер тянет с поля, и лист под его ладонью дышит, и он придавливает его крепче.

— Читай все четыре подряд, — говорю я.

Он читает. Есть ли, вся ли, какая, кто отдаст.

Четыре строки, и под каждой пусто.

За тремя стоянками от нас чужой мотор выводят на пробу. Он берёт с толчка, идёт вверх, стоит на одной высокой ноте, и от неё у меня внутри всё подбирается, потому что звук правильный, звук здоровой машины, и он не наш. Потом обороты сбрасывают, и мотор глохнет, и по площадке проходит тот особый глухой звон, который остаётся в ушах после работавшего железа.

Сегодня это третий раз с утра.

«Не наш. И вчера не наш. И ночью из санчасти был не наш».

— Командир, — говорит Плешаков.

— Слушаю.

— Ты чего сейчас хочешь сделать?

Я успеваю поймать себя за язык. Я хочу сделать простую вещь: сказать Литвинову встать и идти, и пусть по тому же каналу уйдут эти четыре строки, и пусть на том конце отвечают, как умеют. Уйдёт сегодня, вернётся, может, к завтрашнему вечеру. Быстро. Дёшево. И ровно так же бесполезно, как «исправна ли».

— Хотел спросить их бумагой, — говорю я. — И только сейчас понял, что бумагой я спрошу их про три вещи, а получу одну.

— Получишь одну, — соглашается Плешаков.

— Тогда так. Кто-то должен на неё посмотреть. Своими руками, своим прибором и своим слухом.

Плешаков молчит.

Руденко не молчит.

— Это ты сказал, — говорит он. — Я это говорить не буду. Я знаю, чем оно кончается.

Тимка и Федя у брезента держат площадку молча. Тимка стоит с камнем в руке, забыв его положить, и по нему видно, что он всё понял вперёд меня, а Федя не поднимает головы от угла, который подтыкает.

При них Руденко не срывается. Он вообще при экипаже другой, чем без экипажа.

По дороге от штабной стороны идёт человек в фуражке, которую держит в руке.

Шаг у него скорее обычного и всё-таки не бег, спина держится прямо, плечи развёрнуты, будто он сам за собой следит со стороны. Фуражку он несёт в опущенной руке, голову держит на одной высоте, и глаза у него стоят на точке впереди, на нашем крыле, и с этой точки не сходят всю дорогу. Ноги у него просят прибавить, и он их придерживает, и от этого шаг выходит длинный и ровный, как отмеренный. Литвинов оборачивается на шаги и сразу выпрямляется.

— Матвей Степаныч, — говорит он.