Командир Бомбардировщика

Я киваю и держу лицо ровно, а внутри у меня «не стало хуже» укладывается тяжело: я весь день считал, что заплатил за что-то, а мне вернули только то, что было утром.

Она уходит с лампой, и в палате остаются серый прямоугольник окна и чужое дыхание с соседней койки.

Я лежу и не сплю.

Тюфяк подо мной сбился к краям, и поясница проваливается в середину, и я двигаю плечами, устраиваясь, а ногу не двигаю совсем. Простыня пахнет щёлоком. Над самым ухом ходит комар, пропадает, возвращается, и я даже не поднимаю руку.

Мне бы сейчас очень пригодилось, чтобы ночь что-нибудь сделала. Чтобы к утру нога стала другой, а мотор сам собой оказался с новой группой, и вообще, чтобы утро принесло не то, что вечер оставил.

Ничего оно не принесёт.

Утро принесёт то самое, что мы вечером положили, и наша задача одна: положить так, чтобы утром это можно было взять и унести дальше.

Значит, надо думать не про ногу.

Надо думать про то, как выглядит наша беда снаружи. Человек, к которому мы обратимся, не увидит ни мотора, ни Плешакова, ни моей ноги, ни тринадцатого номера на борту. Он увидит бумагу.

А бумага у нас пока такая, что по ней ничего не спросишь.

Там сказано, что на Кагуле нет. Это ответ на вопрос, который мы задали здесь. Тому, кто дальше, надо задать другой вопрос, и задать его так, чтобы человек мог ответить одним словом и не соврать.

Соседняя койка кашляет и переворачивается.

За окном на поле пробуют мотор, дают ему подняться и убирают, и потом ещё раз, а я лежу и слушаю чужую работу, которая идёт всю ночь без меня.

С этим я и засыпаю.

Просыпаюсь оттого, что за окном уже светло и кто-то в коридоре гремит ведром, и первое, что я делаю, — проверяю ногу, не двигая её.

Меня везут обратно, и роса ещё не сошла, и колёса оставляют на траве тёмные полосы.

День поднимается сразу горячий.

На поле работают. Работают не у нас: где-то грузят, где-то тянут, дважды проходит машина, и по тому, как идут люди, видно, что у них есть куда идти. Наша площадка на этом фоне тихая.

Меня устраивают на том же месте, ногу поднимают, под спину дают свёрнутое.

Руденко уже снял камни и завернул брезент, и открытое опять открыто, и над ним стоит утренний холодок от металла.

— Аркадий, — говорю я. — Тетрадь.

Литвинов подходит и открывает, и я сначала прошу его просто прочесть вслух всё, что там уже есть.

Он читает.

Читает подряд, от начала, откуда что снято и в каком виде передано, и это долгая скучная цепочка, от которой у меня начинает сводить скулы.

Я слушаю до конца.

Потому что вот эта скучная строчка — «снято при Семёне Иваныче, положено отдельно, никем не тронуто» — единственное, чего не будет у того, кто придёт и скажет просто: «Дайте мне группу».

— Хорошо, — говорю я. — Теперь смотри, что мне нужно от тебя дальше. Не спорь и не поправляй меня по железу, я про железо ничего не скажу.

— Слушаю.

— У тебя там всё лежит вперемешку по времени. Что видели, чего не видели, что ответил склад. Мне надо, чтобы это стояло тремя разными кусками и чтобы их нельзя было перепутать.

— Какими?

— Кусок про решённое: что решено и кем решено. Кусок про осмотренное: что смотрели и чего там не увидели. Кусок про склад: о чём спрашивали здесь и что здесь ответили.

Литвинов думает, глядя в страницу.

— Тогда лучше не переписывать, — говорит он. — Тогда лучше отдельным листом, с отсылкой к строкам. Иначе я потеряю происхождение.

— Вот и делай отдельным листом.

Он садится на ящик, кладёт тетрадь на колено и достаёт карандаш, и карандаш у него химический, обгрызенный с конца, и он его сначала слюнявит, и от этого у него потом весь день будет фиолетовая губа.

Пишет он медленно.

Тимка приносит ему свою жесть и держит над листом, отбрасывая тень, потому что солнце уже бьёт, а белая бумага слепит.

Через какое-то время Литвинов поднимает голову.

— Павел Сергеич. Тут у меня во втором куске выходит нехорошо.

— Что выходит?

— Выходит, что мы посмотрели и ничего не нашли. А если так написать, снаружи прочтут, что остальное целое.

— И как надо?

— Надо написать, что мы искали такой же след и такого же следа не увидели. И что больше ничего не проверяли.

— Пиши так.

Он пишет так.

Я сижу и понимаю, что мой штурман сейчас сделал работу, которую я бы сделал хуже. Я бы написал короче и красивее, и через два дня кто-нибудь по моей красоте решил бы, что у нас беда только в одном месте.

Солнце тем временем встаёт выше, тень от крыла подбирается к моему сапогу, и карандаш у штурмана всё ещё ходит по бумаге.

К середине дня подходит Руденко.

Он берёт лист, читает молча, потом достаёт из кармана свой огрызок карандаша.

— Тут пусто, — говорит он. — Тут должно стоять, что именно нам нужно. Ты этого написать не можешь, ты не знаешь.

— Не знаю, — соглашается Литвинов.

— Пиши, что скажу. Слово в слово, не своими.

И диктует.

Я слышу и не понимаю почти ничего, потому что это его язык, а не мой. В этом языке нет ни одного лишнего слова, и по нему невозможно ответить «примерно то же самое».

— Прочти.

Литвинов читает.

— Вот здесь ты ухо срезал, — говорит Руденко. — Не срезай. Целиком пиши, как я сказал, а то они на том конце прочтут короткую версию и пришлют мне короткую версию.

Литвинов дописывает.

Плешаков подходит от мотора, вытирая руки, и берёт лист.

Он читает долго. Дольше, чем читал Руденко.

— Семён Иваныч. Вот эта строка твоя?

— Моя.

— Хорошо.

Он опускает руку с бумагой и стоит.

— Так, — говорит он. — Теперь про то, чего в листе не будет. Не будет слова «или». Не будет «либо похожее», не будет «подойдёт также». Если они там у себя решат, что у них есть похожее, они это похожее и пришлют.

— И что? — не выдерживает Тимка от брезента. — Пусть шлют, посмотрим.

— Тимофей.

Тимка стискивает угол брезента, который держит в руке, и опускает взгляд на камень у себя под ногой.

— Молчу.

— Посмотрим, — говорит Плешаков спокойно. — Посмотрим, потом снимем, потом окажется, что не годится, и всё это время мотор будет стоять с чужим железом внутри и с бумагой, где написано, что группу мы получили. А получили мы не то.

Он кладёт лист на ящик и придавливает булыжником с краю стоянки.

— Пусть лучше ответят, что нет.

И вот тут у меня внутри всё дёргается вперёд.