Страница 85 из 90
Д’Артуа долго, почти минуту, молча смотрел Райкеру прямо в глаза. Я видела, как в глубине его зрачков лихорадочно шел просчет вариантов. Он понимал: король никогда не одобрит конфликт с Поверителем Севера из-за частных долгов Филиппа де Вальера, пока над страной висит угроза нежити. Сила сейчас была на стороне дракона. И д’Артуа, как истинный и умный игрок, принял решение временно отступить — но сделать это изящно.
— Что ж, — маркиз медленно натянул перчатку обратно на правую руку и сделал легкий, почти неощутимый шаг назад. — Кажется, наш спор действительно вышел за рамки обычного карточного долга. Юг умеет быть гибким, лорд Грейвс. Я готов выслушать ваши условия... урегулирования. Разумеется, неофициально.
— Ваши условия выслушаю я, маркиз, — Райкер хищно улыбнулся, глаза сверкнули расплавленным янтарем. — Завтра в полдень в моей столичной резиденции. Мы обсудим... справедливую цену за выкуп долговых обязательств Филиппа де Вальера.
Д’Артуа коротко, сухо наклонил голову, признавая этот раунд за Райкером.
— В полдень, лорд Грейвс. Леди Илена... виконтесса, Филипп, — маркиз отвесил безупречный светский поклон, повернулся на каблуках и стремительно покинул гостиную в сопровождении своих наемников.
Тяжелые двери закрылись. В комнате, наконец-то, можно было вздохнуть. Филипп со стоном уронил голову на руки, а я медленно перевела взгляд на Райкера. Наш первый столичный поединок остался за нами.
Но это был еще не конец. Едва эхо шагов маркиза и его охранников затихло в коридоре, как повисшее в гостиной тяжелое, звенящее молчание словно взорвалось.
— Безрассудная девка! Тварь неблагодарная! — виконтесса де Вальер взметнулась с кушетки, ее холеное лицо исказилось от дикой, неконтролируемой злобы. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! Ты притащила в наш дом этого северного варвара, нарушила контракт с благороднейшим человеком столицы и думаешь, что спаслась?! Да маркиз сотрет нас в порошок! Он лишит нас дома, выбросит на улицу как собак!..
Она резко шагнула ко мне, вскинув руку, будто собиралась ударить. В ту же секунду Райкер молча оказался рядом — и встал между мной и матерью. Его широкие плечи надежно заслонили меня от любой опасности. Я видела из своего укрытия, как вдовствующая виконтесса наткнулась взглядом на его неподвижное, словно высеченное из темного камня лицо и застыла, тяжело дыша. Занесенная для удара рука бессильно опустилась.
— Мы уходим, — мгновенно сообщил Райкер, едва угроза для меня миновала.
Он больше даже не взглянул на мою родню. Сильная, горячая ладонь уверенно легла на мою талию, собственнически прижимая к боку. Райкер развернулся и молча повел меня к выходу. Я не сопротивлялась, потрясенная выпадом матери, спиной чувствуя полный ненависти взгляд виконтессы. Хотя могла бы и догадаться, что родню заступничество Райкера не обрадует. Уже на пороге комнаты в спину ударился тихий, трусливый всхлип Филиппа, который так и не посмел поднять головы от стола.
За дверями особняка де Вальеров весеннее солнце Вельдентара показалось мне ослепительно ярким. Но, обескураженная произошедшим, я почти не замечала его, пока Райкер помогал мне подняться в карету. Столица превратилась для меня в какую-то яркую, но нереальную картинку.
Внутри экипажа висела тягучая тишина, нарушаемая лишь мерным поскрипыванием дерева в противоположном углу, да ритмичным постукиванием колес по брусчатке. Карета плавно катилась, покачиваясь на рессорах и унося нас прочь от родового гнезда Илены. А мне было невыносимо неловко за ту безобразную сцену, свидетелем которой стал Райкер. Нервным жестом расправив складки платья, я тихо вздохнула:
— Прости за это. Мне... очень жаль, что тебе пришлось выслушивать ее крики. Моя семья...
— Меня не задевают ее крики, Илена, — спокойно парировал Райкер. Он сидел напротив, его золотистые глаза внимательно вглядывались в мое лицо. — Ее злость — от бессилия, она понимает, что потеряла власть над тобой. Меня беспокоишь только ты. Ты сама не своя.
Я грустно улыбнулась и покачала головой, переводя взгляд на проплывающие за окном благополучные столичные улицы.
— Ты не прав. Моя мать думает, что маркиз д’Артуа действительно увлекся мной, как мужчина. Но она глупа и ослеплена желанием сохранить остатки былой роскоши. Д’Артуа никогда не действовал из прихоти или страсти. Он действовал как хладнокровный, расчетливый делец.
Райкер чуть прищурился, устраиваясь удобнее и внимательно слушая. Поощренная, я продолжила уже увереннее:
— Ухаживать за гордой, упрямой аристократкой — это долго, хлопотно и не дает никаких гарантий, — тихо рассуждала я, препарируя тактику маркиза с привычной мне медицинской точностью. — Куда проще уничтожить ее репутацию. Д’Артуа сознательно подставил Филиппу нужных людей за карточным столом, зная, что глупый, азартный мальчишка проиграет все до последнего гроша. А параллельно он методично распустил грязные слухи обо мне во всех столичных салонах. Зачем? Чтобы отрезать меня от всего света, сделать изгоем. Чтобы ни одна благородная семья Вельдентара не протянула мне руку помощи, не выкупила векселя Филиппа и не предложила брак. Кому нужна та, у которой на репутации стоит жирное пятно? Только ему. Он лишил меня выбора, загнав в глухую осаду. Ему не нужна была жена, Райкер. Он хотел получить полностью сломленную, бесправную вещь, которая покорно отдаст рудники и не посмеет даже поднять на него глаз.
Илена не была ни гордой, ни упрямой. Но сейчас это уже было неважно. Я подняла взгляд на Райкера. Он молчал, но его взгляд, устремленный в окно кареты, стал абсолютно ледяным. Золотистые глаза потемнели, словно их сковало морозом, а пальцы лежащей на колене руки сжались с такой силой, что кожа на костяшках побелела. Он услышал главное: маркиз пытался не просто забрать землю, он методично и хладнокровно уничтожал мою жизнь.
— Д’Артуа совершил большую глупость, Илена, — очень тихо произнес Райкер, все так же глядя в окно. — Решил, что нашел легкую добычу, которую можно безнаказанно травить. Завтра все это закончится. Раз и навсегда.
И так это прозвучало, что я поверила сразу: завтра действительно все закончится. И мне больше нечего будет опасаться.
Всю оставшуюся до столичной резиденции Райкера дорогу мы молчали, но это больше не было тяжелое, гнетущее безмолвие. Скорее — звенящее, глубокое взаимопонимание. Все, что было необходимо, уже было сказано.