Страница 32 из 90
Пришлось доставать из шкафа платье глубокого изумрудного цвета из тяжелой шерсти с высокой горловиной и серебристой вышивкой по манжетам. Оно было вызывающе нарядным для крепости и лазарета. И не очень удобным. Но зато было самым теплым из имеющегося. Затянув шнуровку, я критически осмотрела себя в зеркале. Знатная дама, не иначе. На фоне серых стен я выглядела как экзотическая птица, случайно залетевшая в эту каменную клетку. Хихикнула от пришедшего на ум сравнения. И набросила сверху жилетку Стефана — грубую, пахнущую овчиной и дымом. Сочетание получилось диким: изысканная шерсть и солдатский мех, но ничего другого из подходящих теплых вещей у меня не было. А в Кьельберге это был единственный способ не превратиться в ледяную статую по дороге к столу.
По узкой винтовой лестнице спустилась, стараясь не запутаться в пышных юбках. Попутно размышляя о том, что я подозрительно быстро отвыкла от нарядов, в которых приходилось щеголять в Вельдентаре. Внизу, в обеденном зале, уже вовсю гремели посудой. Запах жареного мяса и свежего хлеба, долетавший до лестницы, кружил голову.
Когда я толкнула тяжелую дверь и вошла в зал, там царило небывалое оживление. Победа над ночной стаей пустотников и наступившая ясная погода развязали офицерам языки. Слышался звон столовых приборов, громкий смех и обсуждение того, как удачно «подпалили хвосты» нежити у южных ворот. Солнце, бившее в высокие окна, делало атмосферу почти праздничной.
Но стоило мне сделать всего несколько шагов вглубь зала, как этот гул начал стремительно затихать. Сначала смолкли те, кто сидел ближе к дверям. Капитан Берт, собиравшийся что-то сказать соседу, так и замер с поднятым кубком и приоткрытым ртом. Тишина поползла по столам, как ледяная корка по озеру, пока не достигла самого края, где сидел Райкер.
Десятки мужских взглядов скрестились на мне. В этой тишине шуршание моего подола по каменным плитам казалось оглушительным. Я шла к своему месту за столом и чувствовала, как по залу проносится волна узнавания, смешанная с немым восхищением и... робостью.
Вчера они видели измотанную женщину с закатанными рукавами, чьи руки были по локоть в крови. А сегодня перед ними стояла... леди. Красивая, статная, в платье цвета темного, почти черного изумруда, которое подчеркивало то, что за эти дни все успели позабыть: целительница не была одной из них. Она была кем-то, ради кого стоило возвращаться с этих стен живым.
Тишина стала почти осязаемой, когда я подошла к офицерскому столу. Капитан Берт, собиравшийся отпить из своего кубка, так и сидел, не сводя с меня удивленных глаз.
— Доброго утра, господа, — мой голос в этой мертвой тишине прозвучал удивительно спокойно, хотя сердце готово было выпрыгнуть из корсета.
Приветствие разбило зачарованную тишину. За столом снова зашумели, но уже тише. Офицеры начали спешно подниматься, приветствуя меня в ответ. Капитан Берт все же обрел дар речи:
— Доброе утро, леди Илена. Вы сегодня сияете ярче этого солнца. Признаться... мы вас в таком виде не сразу и признали.
Я вежливо улыбнулась в ответ, проходя к своему месту, кожей чувствуя, как Райкер продолжает наблюдать за мной, не произнося ни слова.
Завтрак был привычно простым, но сытным: теплый хлеб, ветчина и вареные яйца, свежий сыр. В воздухе пахло горячим травяным взваром. Атмосфера была почти домашней, если бы не одно «но».
Райкер Грейвс сидел на своем обычном месте, откинувшись на спинку высокого стула. Он не участвовал в веселье и почти не ел, лишь задумчиво крутил в пальцах пустой кубок. Его взгляд — внимательный, тяжелый, с золотыми искрами — следовал за каждым моим движением. Он не смотрел на вышивку, он смотрел на меня так, будто впервые увидел целительницу при дневном свете. Его взор медленно скользил по моей фигуре, задержался на жилетке Стефана (в углу рта мелькнула едва заметная тень усмешки) и снова вернулся к моему лицу. Я кожей чувствовала его присутствие, как будто он все еще держал меня за талию там, на стене. Это было собственническое, изучающее наблюдение — словно он проверял, насколько хорошо «его» целительница восстановилась после ночи.
Быстро закончив с едой (под пристальным взглядом Райкера кусок в горло лез с трудом), я снова почти сбежала в лазарет. Тильда уже была там, заканчивая вместе с Мартой уборку, которую я распорядилась делать два раза в день.
— Ну и красавица же вы сегодня, госпожа Илена, — ахнула она при виде меня, всплеснув руками. — Платье-то какое! Только жалко его, в кровище-то опять измажете!
— В том-то и беда, Тильда, — я вздохнула, поглаживая дорогую ткань. — Это последнее из теплых. Остальные либо испорчены, либо годятся только для балов в Вельдентаре. Ты не знаешь, можно ли здесь как-то обзавестись чем-то более практичным? Может, в крепости есть портные или к нам заглядывают торговцы?
Тильда задумчиво прикусила губу, оглядывая мой наряд.
— Портные-то есть, да они все больше по солдатским штанам да курткам мастера. На такую тонкую работу только глаза пучить и смогут. А мы, женщины, сама шьем себе одежду из домотканого полотна. Да только вам-то такое точно не подойдет! Но вы не переживайте, госпожа. К нам через пару дней обоз из Северного Удела прийти должен. С ним всегда Маркус едет — старый лис, у него в фургонах чего только нет: и ткани, и нитки, и даже готовое платье изредка попадается. — Она вдруг хитро прищурилась и понизила голос: — А еще, госпожа... У нас же склад есть. Там вещи остаются от тех, кто... ну, кто не пережил зиму. Есть там сундуки с добротным платьем, мехом отороченным. Если лорд-протектор дозволит, можно там посмотреть. Вещи хорошие, крепкие. В них-то вы точно не замерзнете. А ежели чего, так я сама подрублю подол или выпущу швы!
Я представила, как иду просить у Грейвса разрешения покопаться в «сундуках мертвецов», и невольно поежилась. Для меня было бы предпочтительнее дождаться обоза, хоть и денег на приобретение новых нарядов было в обрез. Но холод был аргументом посильнее предрассудков.
Расставив все точки над «i» с Райкером, я почувствовала, как внутри, наконец-то, перестал дрожать натянутый нерв. Но на смену постоянному страху пришло нечто иное.
Занимаясь привычными делами в лазарете, я то и дело ловила себя на мыслях о вчерашней ночи. И дело было вовсе не в письме.