Заглянувший

– Чуждая среда, безусловно, повлияла на него, однако Хаос стал его родником силы, его проводником по Многомирью и источником знаний. Первое время, возвращаясь обратно, он делился наблюдениями с приближенными. Он рассказывал, что сначала ты попадаешь вроде бы в привычную реальность, но затем она начинает искривляться под воздействием твоих мыслей. Вскоре происходящее все больше и больше теряет логику. В дальнейшем Мерхес стал проводить в измерении Хаоса много времени. Его разум и тело претерпевали мощнейшие трансформации. С каждым возвращением его становилось все сложнее узнать. Постепенно он утратил человеческий облик, став изменчивым существом, таким же, как и обитатели Хаоса, но с одной большой разницей – его сознание не раздробилось, не смешалось в беспорядке. Теперь это было сознание не просто высшего духа. То было сверхсознание, заключающее в себе все и вся. Некоторые начали видеть в нем бога. В итоге он перестал делиться знаниями, заверяя лишь в одном – Хаос можно обуздать, подчинить, построить в нем свой идеальный мир и править. Но так ли это – доподлинно неизвестно, а влияние Хаоса на человека не изучено до сих пор.

Как схожи наши с ним истории.

Осознавшись в Эйдоре, он, как и я, не смог воссоединиться с любимыми. Поиски точно так же привели его сюда. И в итоге он пришел к выводу, что нужно понять и изучить Хаос, а затем подчинить. Хм, нужно больше узнать о нем при случае.

У подножия широкой лестницы, ведущей к главным дверям, красовались два крылатых сфинкса. Заметив нас, они поклонились.

Мы вошли в просторный и светлый холл академии. Воздух здесь такой легкий, свежий и ароматный, что даже дышалось как-то иначе. Стены и пол сверкают. Широкая лестница украшена мраморными вазами с фиолетовыми цветами, а по обе стороны холла – высокие арки, за которыми тянутся ряды витражных дверей.

Поднявшись в самую высокую башню академии, мы вошли в просторную круглую комнату, пропитанную ароматом восковых свечей и меда. Из-за большого количества окон солнечный свет наполнял каждый ее уголок.

Четверо хранителей уже дожидались нас.

Мужчина в клетчатых штанах что-то увлеченно читал, сидя в кресле. Еще один, очень рослый, стоял у окна. Вид у него был недовольный. В центре комнаты за круглым столиком сидели две дамы. Та, что в синем костюме и с тугим пучком на голове, выглядела напряженной. Другая, с рыжими кудрявыми волосами, помешивала чай и улыбнулась сразу же, как только мы вошли.

– Вор? Убийца? Насильник? – с ходу спросил громила, буравя взглядом мои руки.

– Перебрал со снотворным, – ответил я, напрягшись.

– Значит, просто болван.

Не поспоришь…

– Монс, прошу, не груби гостю, – оборвала рыжеволосая девушка. У нее был очень приятный мелодичный голос. – Фата-гали выбрала его сама. Мы еще не сталкивались ни с чем подобным. Возможно, точно так же фата-гали когда-то избрала самого Айзерона Мерхеса, а перед нами – его потомок.

Потомок…

Я не подумал об этом сразу, однако подобная мысль заставила интуицию отозваться. Едва уловимый звоночек, что связь и правда есть. Должна быть.

– Ты как всегда фантазируешь, Лари́на.

– Вовсе нет. Просто хочу напомнить – в Эйдоре возможно все. – Она повернулась ко мне и снова одарила улыбкой. – Чаю?

Чтобы не показаться чересчур замкнутым, я согласился. Здесь каждый, кроме этой девушки, и, возможно, Армвелла, воспринимал меня как опасного чужака. Я чувствовал их подозрительные взгляды. От этой энергии хотелось съежиться и потеряться.

Ларина наполнила чашку и придвинула ее ко мне вместе с блюдом, полным сладких угощений.

– Итак, – мягко начала она, – когда же ты понял, что хочешь здесь учиться?

– Наверное, я всегда это знал.

– Наверное? – Лицо Монса побагровело. – Полное неуважение красть у нас время, даже не зная, какую мысль хочешь выразить! Он отмечен тьмой, а значит – проклят и принадлежит архантам! Мы ничего о нем не знаем! Обучать его – риск для всех! Не понимаю, что мы тут вообще обсуждаем!

Мужчина, сидевший в кресле, оторвался от книги:

– Похоже, мой друг, ты забыл наказ Мерхеса: если считаешь, что готов наставлять других – будь добр, делай это, исходя из позиции добра. Если не чувствуешь к человеку любви и тебя раздражает его суть – ты ничего ему не дашь и наставлять его не имеешь права, поскольку сам еще ничего не знаешь.

И снова уткнулся в книгу как ни в чем не бывало.

Еще немного – и Монс вспыхнет.

Пора вмешаться.

– Послушайте, я раскаиваюсь в том, что убил себя в Асперосе. И не хочу становиться из-за этой ошибки архантом. Я готов бороться за свою душу до последнего. Неужели не случалось такого, когда проклятый обретал свободу?

– Нам о подобном неизвестно, – сухо ответила женщина в синем костюме, скрестив руки на груди. – Даже если случалось – проклятые никогда не обучались в Арден, детище Высших богов.

– А можно ли узнать их мнение? Или слухи о том, что они навсегда покинули эти стены – правдивы?

– Мальчишка говорит как истинный архант. – Монс развел руками. – Не вижу смысла продолжать полемику.

– Когда-то каждый из нас нуждался в помощи, – произнес Армвелл. – Мы получили шанс и использовали его правильно в свое время. До сей поры. Кто мы такие, чтобы лишать шанса других?

Ларина кивнула:

– Шейн оказался здесь по воле случая, но что такое случайность? Это шепот провиденья!

– Не всегда, – небрежно отмахнулся Монс. – Самоубийца принадлежит Смоуру, мы не вправе отбирать у него добычу. Однажды многоглавый аспид уже разрушил Арден, ни к чему бросать ему вызов вновь! Мы не просто так называемся хранителями академии, на нас лежит ответственность перед Арден, перед ее воспитанниками и основателями! Ради чего мы будем подвергать других опасности? Ради чего снабжать информацией будущего арханта?

– Ради спасения человеческой души.

– Ради ВОЗМОЖНОГО спасения, Армвел. – Дама в синем покачала головой. – Мы все хотим спасать души, но в данной ситуации риск не оправдан.

На какое-то время в кабинете повисла тишина, пока Армвелл не решился ее нарушить:

– Когда-то Арден воспитывала великих, – сказал он. – А сейчас? Никто в этой комнате не велик! Никто в этом замке не велик! Величие осталось в прошлом и причина тому – в нас самих. Мы с вами очерствели, как дряхлые старики, умудренные опытом, но потерявшие зрение, слух и память. Пора пробудить величие наших застарелых душ и принять того, кто нуждается в нас больше всего.

Монс продолжал сверлить меня взглядом: