Страница 16 из 114
Глава 3.
Глава 3.
Суббота приближалась быстро.
Пугающе быстро.
Фиалка буквально не заметила, как пролетели эти дни — среду будто вырезали из календаря, четверг растворился в тумане школьных коридоров, пятница пронеслась вихрем, не оставив после себя ничего.
Всё это время она действовала на автопилоте. Тело ходило на уроки, жевало еду, отвечало на вопросы, даже умудрялось улыбаться в нужных местах и кивать в такт чужим разговорам. А душа парила где-то высоко над их проклятым городком, который вдруг стал слишком тесным для той, что собиралась расправить крылья.
Но ночами... ночами всё было иначе.
Стоило Фиалке закрыть глаза, как тьма смыкалась над ней, и она снова оказывалась там — в бесконечной рябиновой роще. Ветви хлестали по лицу, ноги вязли в мягкой земле, а сердце колотилось где-то в горле, потому что за спиной слышались шаги.
Они становились всё ближе с каждой ночью.
В среду преследователь был ещё далеко — просто тень на периферии сознания. В четверг Фиалка впервые отчётливо услышала тяжёлое, ритмичное дыхание, будто гонка была тяжёлой не для неё одной.
И все эти ночи она отчётливо слышала:
— Фиалка.
Её имя, произнесённое шёпотом, прозвучало так близко, что волосы на затылке вставали дыбом. Она боялась обернуться и увидеть то, что преследовало её столько лет. Голос был низким, глубоким, и в нём звучало что-то знакомое. Что-то, от чего хотелось одновременно бежать без оглядки и упасть в эти объятия, раствориться в этом зове.
— Фиалка, — звал он каждый раз всё ближе. И обретя голос, преследователь будто стал ещё опаснее.
Она чувствовала его присутствие за спиной. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Тьма сгущалась, давила на виски.
А потом в пятницу она ощутила прикосновение.
Чья-то твёрдая рука легла ей на плечо. Тело прошибло током, но не столько от шока и страха, а сколько от осознания, что прикосновение не кажется чужим и холодным, а скорее родным и тёплым, как объятия мамы. Словно она знала преследователя. Но откуда?
— Обернись, — прошептал голос.
И она почти обернулась. Почти.
В тот самый миг, когда она начала поворачивать голову, когда страх и любопытство смешались в груди в один тугой узел, амулет на её шее вспыхнул жаром.
Рубин обжёг кожу сквозь ткань ночной рубашки. Волна тепла растеклась по телу, разрывая липкую паутину ужаса. Фиалка почувствовала, как рука на плече дрогнула, ослабла, а затем исчезла совсем. Тьма позади неё беззвучно вскрикнула, и у Фиалки невольно защемило сердце. Она сделала преследователю больно. Очень больно.
Вдруг она ощутила его боль, как свою, и внезапно остановилась, не в силах больше сделать ни шагу. Он бы догнал её сейчас. Но не мог. Его пронзило сильнее, чем её, тогда как Фиалка ощутила лишь тень его чувств.
А потом Фиалка проснулась.
Она сидела в кровати, вся мокрая от пота, с колотящимся сердцем и амулетом в руке. Рубин пульсировал в такт пульсу, будто только что совершил невероятное усилие. За окном шелестела рябина, ветви царапали стекло, словно просили впустить.
Фиалка долго сидела так, приходя в себя, и думала: рассказать маме? Сказать, что голос стал ближе, что он почти коснулся её, что амулет спас?
Она даже встала, даже накинула халат и вышла в коридор. Спальня родителей была совсем рядом, свет не горел — родители всегда ложились до полуночи и заставляли так поступать своих детей, ведь основная работа начиналась задолго до рассвета. Но мама бы приняла её. Достаточно было просто постучать, просто сказать...
Но Фиалка остановилась.
Она представила, что будет дальше. Мама побледнеет, побежит к дедушке, они наденут на неё ещё больше оберегов, будут сидеть у её кровати по ночам, сторожа сон. А в субботу её никуда не отпустят. Запрут в доме, окружат рябиновыми ветками, будут читать заговоры и жечь травы.
И Бобби будет ждать её у рябиновой рощи один. А потом уйдёт. И больше никогда не посмотрит на неё так — будто она не Фиалкастрофа, а что-то драгоценное.
— Всего одна ночь, — прошептала Фиалка, глядя на мамину дверь. — Одна ночь и я уйду. А когда вернусь, расскажу всё. Обязательно расскажу.
Она вернулась в свою комнату, забралась под одеяло и сжала амулет в кулаке. Он всё ещё хранил тепло.
— Ты защитишь меня, правда? — шепнула она ему. — Потерпи ещё ночь.
Фиалка закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Впервые за долгое время. Будто амулет не просто защитил её той ночью, но и договорился с тьмой об отсрочке.
С Бобби Брауном они не пересекались. Ни одного общего урока, ни одной случайной встречи, их графики разошлись, будто кто-то нарочно рисовал расписание, чтобы держать их на расстоянии. Судьба словно дразнила её, позволяя лишь краем глаза замечать его фигуру в дальнем конце коридора, ловить обрывки его низкого смеха в столовой, вдыхать запах дерева и корицы, который, казалось, витал в воздухе повсюду, куда бы она ни пошла. Будто он только что был здесь и ушёл точь-в-точь за минуту до её прихода. Будто играл с ней в кошки-мышки, заставлял сердце биться чаще от одной только мысли о нём.
Эбби тоже сходила с ума.
К великому негодованию учителей и к полному безразличию самой Эбби, она наплевала на учёбу с высокого дерева своих кудрявых амбиций. Все свободное время — а его, благодаря игнорированию домашних заданий, стало много — она посвящала одному: превращению Фиалки из деревенской простушки в современную городскую красавицу. Конечно, только чтобы не выделяться в городе, а не для того, чтобы кое-кого очаровать. Конечно, совсем не для этого.
Вечерами они сидели в любимом кафе «У Джеффа», где подавали просто восхитительные вафли с топпингами: шоколадными, карамельными, ягодными, ореховыми. И, конечно, со взбитыми сливками, смешанными со сгущённым молоком и посыпанными шоколадной крошкой так щедро, что казалось, будто ешь само воплощение наслаждения.
Фиалка обожала это место. Любила до такой степени, что однажды даже устраивалась туда на подработку, мечтая увеличить количество карманных денег и проводить больше времени в уютной атмосфере, пропитанной запахом ванили и счастья.
Её уволили после первого же рабочего дня.
Фиалке оказали великую честь для новичка — как ей тогда торжественно объявили. Ей позволили самой воспользоваться вафельницей. Святая святых, сердце кухни, источник того самого счастья, что подавали посетителям.
И это оказалось фатальной ошибкой.