В тени рябины

Она обречённо опустила голову, рассматривая свои испачканные в навозе сапоги.

— Но это не делает тебя плохим человеком, — резонно заметила мама.

— Скажи это моим одноклассникам.

— Хорошо, — мама ответила абсолютно серьёзно. — На следующем родительском собрании подниму эту тему. Организую круглый стол. Приглашу психолога. Обсудим проблему буллинга в контексте...

— Мама! Нет! — Фиалка вскинула голову и увидела тёплые смешинки в глазах матери. — Боже. Не шути так. Я чуть инфаркт не получила.

— Хорошо, — улыбнулась Роза, но улыбка тут же померкла, сменившись тем особенным, материнским выражением, которое не предвещало ничего хорошего. — Но если серьёзно... С тобой точно всё хорошо? Ты очень бледная. Ты... хорошо спишь?

Внутренне Фиалку передёрнуло.

Сон.

Почему мама заговорила о снах?

В голову сразу же, как чёрт из табакерки, ворвалось воспоминание о сегодняшнем уроке. Тьма. Рябиновая роща. Шаги за спиной. Свет впереди, рассыпавшийся осколками.

Этот сон преследовал её с детства. С тех пор, как она себя помнила. Рябиновый лес. Погоня. И ощущение, что если её догонят, случится что-то непоправимое. Что-то, что изменит всё.

С каждым годом сон становился всё реалистичнее. Всё страшнее. Всё ближе.

Фиалка никому о нём не рассказывала. Даже Эбби. Даже маме. Сама не зная почему — боялась, что когда расскажет, он станет реальностью. Что слова придадут ему силу. Что кошмар вырвется из её головы и поселится в мире.

— Да, мам, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сплю хорошо. А что?

— И никто не зовёт тебя никуда? — аккуратно, почти осторожно уточнила мама.

Фиалка замерла.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, часто-часто, как у колибри.

Она ощутила, как кровь отхлынула от лица — холодной, липкой волной. Глаза расширились помимо воли. В висках застучало: откуда? откуда? откуда?

Откуда мама узнала, что Бобби Браун позвал её на свидание в город? Неужели кто-то проболтался? Эбби? Нет, Эбби бы так не предала. Эбби скорее язык бы себе откусила, чем выдала тайну подруги.

Сам Бобби? Но зачем? Зачем было звать её, а потом идти к родителям? Чтобы её наказали накануне дня рождения? Чтобы испортить праздник самой презираемой девчонке школы? Чтобы посмотреть, как она будет оправдываться?

— Откуда?.. — начала она и осеклась, понимая, что уже выдала себя с головой.

Из рук Розы выпала щётка.

Та ударилась о каменный пол с гулким стуком, подпрыгнула и укатилась прямо в собранную Фиалкой кучу, где новое сено уже мирно соседствовало с навозом.

Но Фиалка смотрела не на щётку.

Она смотрела на мать.

Роза стояла, вцепившись в перегородку денника так, что побелели костяшки. Её лицо — всегда такое спокойное, такое уверенное — сейчас было точным отражением лица самой Фиалки. Побледневшее до синевы, словно смерть выпила из неё все силы. Растерянное. Испуганное до дрожи в губах.

— Мам? — Фиалка испугалась теперь уже за мать — сильнее, чем за себя. — Мам, что с тобой?

— Давно? — голос Розы сел, стал хриплым, чужим.

— Что давно?

— Давно ты слышишь голос? — мама шагнула к ней, схватила за плечи — пальцы впились в кожу сквозь рубашку, требуя ответа. — Фиалка, милая, скажи мне правду. Давно ты слышишь голос, который зовёт тебя во снах?

Голос, который зовёт во снах?

Фиалка моргнула.

Страх всё ещё сжимал внутренности ледяной рукой, но к нему примешалось и облегчение, смешанное с непониманием.

Мама говорила совсем не о Бобби. И не о побеге в город.

Мама говорила... о сне?

Сегодня, уснув на уроке в миг перед пробуждением, когда тьма сгустилась до осязаемой плотности, Фиалка впервые — впервые за столько лет! — почти разобрала слова преследователя. Неразборчивый, далёкий, но настойчивый, почти пробившийся и в явь. Не всё, только обрывки. Но это было больше, чем просто шаги. Это был зов.

Неужели мама знает об этом сне? Знала всё это время? И молчала?

— Сегодня, — ответила Фиалка, и голос её прозвучал эхом. — Он давно меня преследует, мам. С детства. Но сегодня... сегодня я впервые его услышала.

— Давно преследует? — мама побледнела ещё больше. Ещё сильнее. До прозрачности, до состояния фарфоровой куклы, которую вот-вот разобьют.

— Мам, ты меня пугаешь, — Фиалка сама схватила мать за холодные дрожащие руки — Почему тебя так волнуют мои сны? Что они значат? Ты что-то знаешь?

Роза поджала губы.

Фиалка видела эту борьбу — внутреннюю битву, что разворачивалась за любимым лицом. Видела, как мать мечется между желанием защитить и необходимостью сказать правду. Как ищет слова, которые не ранят. Как надеется, что дочь сама всё поймёт.

А затем мама расслабилась.

Плечи опустились. Пальцы разжались. И она улыбнулась — одним правым уголком рта, чуть заметно, почти незаметно.

— Не знаю, малыш, — сказала Роза. — Просто звучит страшно.

Соврала.

Мама всегда улыбалась одним уголком рта, когда лгала. Фиалка знала это с детства. С тех самых пор, как мама говорила, что «папа просто задерживается на работе», а на самом деле тот сидел в баре с друзьями. С тех пор, как обещала, что «зубная фея существует», а потом Фиалка нашла заначку с мелочью в маминой шкатулке.

Фиалка и за собой замечала эту особенность — ещё одну особенность поколений по женской линии.

Она знала.

Мама знала, что это за сон. Знала, почему он преследует дочь. Знала, что за голос зовёт её во тьме, но не хотела рассказывать.

Неужели это тоже наследственное?

Шизофрения.

Слово всплыло в голове холодное, медицинское, пугающее. Фиалка читала о ней. Слышала истории. Галлюцинации. Голоса в голове. Потеря связи с реальностью.

Это так походило на то, что происходило с ней. Неужели это правда? Неужели поэтому мама так побледнела? Неужели она узнала симптомы?

— Не знаю, — повторила Роза, слишком быстро отводя взгляд.

Она потянула Фиалку за собой, выводя из денника в проход между стойлами.

— Но на всякий случай пойдём. Наденем на тебя больше оберегов. Дедушка Колин как раз подготовил их к твоему дню рождения.

Обереги.

Фиалка хотела спросить: «От чего? От кого? Зачем мне обереги, мама?»

Но сдержала их. Потому что знала, что не получит ответы. Ни раньше, когда она маленькая допытывалась у взрослых, ни сейчас, когда мама уже соврала.