В тени рябины

Глава 2.

Глава 2.

До субботы надо было ещё дожить.

Целых три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут, каждая из которых могла стать ловушкой, которая захлопнется над Фиалкой, обрежет все пути к отступлению и не позволит почувствовать себя свободной.

Тот знаменательный разговор с Бобби — и преждевременная гибель новенького проектора, о которой Фиалка старалась не вспоминать, потому что при одном лишь мысленном возвращении в тот момент её щёки вспыхивали пожаром — случился в среду. А до субботы многое могло измениться. Слишком многое.

Например, её могли посадить под домашний арест, ведь родителей Фиалки вызвали к директору.

Мистер Вилсон, чьё лицо в тот день напоминало переспелый помидор, готовый лопнуть от возмущения, требовал возмещения ущерба. Требовал наказания. Требовал, чтобы Фиалку Блэк наконец-то признали той самой ходячей катастрофой, которой она себя ощущала каждый божий день.

Но родители отреагировали так, как умели только они — с каменным спокойствием и убийственной логикой.

— У школы нет доказательств, что это вина Фиалки, — парировал отец, глядя на директора поверх очков для чтения, которые надевал исключительно для создания эффекта внушительности. — Сломать проектор на расстоянии нескольких метров храпов? Вы смеётесь? С каких пор учитель верит в магию?

Мама сидела рядом с идеально прямой спиной и лёгкой улыбкой на губах, которая означала: «Попробуйте только троньте моего ребёнка».

Директор со всем спокойствием выслушал обе стороны — уже не в первый раз. Ему, было видно, самому надоели эти разбирательства, но он не мог проигнорировать жалобу учителя и не отреагировать на неё, хотя и сам понимал, что дело проигрышное. Никто на полном серьёзе никогда не обвинял Фиалку в разрушениях и несчастных случаях — это было всё лишь шуткой.

Фиалка была благодарна родителям до слёз, что тоже не верили в эти бредни и вернулись вечером домой в приятном расположении духа, даже не думая садить старшего ребёнка на домашний арест перед такой важной в его жизни датой — восемнадцатилетием.

В предденьрождественскую неделю в доме Блэк царил сущий кавардак. Хаос, который бывает только в больших семьях, где друг друга любят до умопомрачения, но при этом готовы придушить за любую даже самую маленькую провинность, как например, занятый на слишком долго туалет.

По возвращении мама — Роза, чьё имя идеально ей подходило, потому что она цвела и пахла даже в самые хмурые дни — активно готовила дом к приезду гостей. Она украшала гостиную гирляндами из сушёных яблок и корицы, мыла окна до прозрачного звона, драила полы так, что в них можно было смотреться, как в зеркало.

Младшие братья в количестве четырёх парней активно мешали этому занятию. Они играли в футбол прямо в гостиной, используя в качестве ворот мамины любимые напольные вазы. Вазы, разумеется, не выдержали такого обращения и разбились с жалобным звоном, на который мама отреагировала лишь тяжёлым вздохом и обещанием вычесть стоимость из их карманных денег. До конца учебного года.

А самый маленький, Майкл, которому было всего пять, умудрился разрисовать несмываемыми перманентными маркерами любимую скатерть мамы, которую Розе предала ещё её бабушка.

— Майкл! — заорали старшие братья хором, когда мама вышла из комнаты.

— Что? — пятилетний разрушитель посмотрел на них с невинностью ангела и маркером в каждой руке. — Я дерево рисовал.

— Это скатерть!

— Деревья тоже на скатертях растут, — философски заметил Майкл и отправился рисовать дальше — теперь уже на обоях.

Отец с тётушками старались не отсвечивать, проводя больше времени за работой в кабинете или на заднем дворе. Мужская логика была проста: если тебя не видно, тебя не попросят помочь убирать этот бедлам.

А Фиалка, которая обычно больше всех ждала наступления заветной даты — своего дня рождения, с нетерпением пересчитывая дни на календаре и оставляя пометки «скоро!» на каждой странице, — вдруг притихла.

Она боялась.

Боялась накосячить и получить наказание — такое, что о побеге в субботу не могло быть и речи. Боялась привлечь к себе внимание — вдруг кто-то заметит что-то не то в её глазах, вдруг поймёт, что она задумала. Боялась, что каждое её движение, каждый взгляд выдаст тайну, которую она носила в груди, как раскалённый уголь.

И кажется, именно этим — своей неестественной тишиной — она призвала материнский взор.

— Фиалка, что-то случилось? — Роза чесала Лихого, любимого жеребца отца, пока Фиалка вычищала денник в конюшне.

Запах сена, конского пота и кожи — самый родной запах в мире — обычно успокаивал Фиалку, но не сегодня. Сегодня даже Лихой косил на неё большим тёмным глазом, словно чувствуя, что с хозяйкой что-то не так.

— Нет, — ответила Фиалка слишком быстро. Слишком громко. Слишком фальшиво. — С чего ты взяла?

Она отвернулась, делая вид, что увлечена уборкой. Надо вести себя нормально! Боже, просто веди себя нормально, Фиалка. Это же твоя мама, а не следователь.

— Ты очень рассеянная, — заметила Роза, не отрываясь от своего занятия. Её руки двигались ритмично, уверенно — щётка скользила по лоснящейся шкуре Лихого, вычёсывая пыль и грязь.

— Скажешь тоже, — фыркнула Фиалка, надеясь, что это прозвучит достаточно небрежно.

— Ты сгребла вместе с навозом и новое сено.

— Что?!

Фиалка резко обернулась и уставилась на кучу, которую только что старательно собирала. Мама была права. Сено — дорогое, привозное, которое отец берёг для особых случаев — лежало вперемешку с отходами.

— Чёрт, — выдохнула Фиалка, чувствуя, как к лицу приливает жар.

Она выпрямилась, опираясь на грабли, и позволила себе минуту слабости — закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках.

— Прости, мам, — решила добавить честности, чтобы уйти от подозрений. Лучшая ложь — та, что замешана на правде. — Просто день был... ну, ты знаешь. Плохой день.

— Если ты о проекторе, то не волнуйся, дорогая. — Роза подошла к дочери и положила свободную надёжную, пахнущую лошадьми и яблоками руку ей на плечо. — Ты ведь знаешь, это у нас семейное.

Фиалка горько усмехнулась.

— Тебе надо очень долго держать технику в руках, прежде чем она заглючит. А я... — она развела руками, обводя взглядом конюшню, будто здесь прятался ответ на все вопросы. — Мне достаточно просто дыхнуть на неё. Или похрапеть. Или, видимо, просто подумать о ней с недостаточным уважением.