Дважды бывший

— Пошел вон, Макс! — Рома с силой толкает его в плечо, и на этот раз Макс даже не сопротивляется. Он пустой. —Ты ее добьешь! Вон из палаты, пока я не вызвал наряд!

Муж криво, страшно усмехается Роме, а затем снова переводит взгляд на меня.

— Я не уйду, Мир, — тихо, звенящим от внутреннего безумия голосом. Слезы больше не текут по его лицу. — Ты можешь ненавидеть меня. Можешь проклинать. Можешь даже однажды ночью убить, зарезать, как барана, кухонным ножом. Но ты моя. Даже в этом аду. Из этой больницы я заберу тебя домой.

— Убирайся! — кричу и хватаюсь за живот от боли.

Швы взрываются такой адской болью, что в глазах темнеет.

Макс поднимается с колен и делает шаг назад. Потом еще один. Он уходит спиной вперед, не отрывая от меня пустых, покрасневших глаз.

— Я буду за дверью, — чеканит и наконец выходит.

Рома тут же подлетает к капельнице, лихорадочно крутит какие-то колесики, вводит шприцем лекарство прямо в катетер на моей руке.

— Мира, дыши, — его голос доносится до меня словно сквозь толщу воды. — Сейчас подействует лекарство. Тебе нужно поспать.

Закрываю глаза, чувствуя, как проваливаюсь в спасительное забытье, прижимая ладони к животу.

Кто же там был?..

Трель вибрации буравит мозг даже сквозь сон. Телефон, который, видимо, положили на тумбочку, пока я спала, разносит своей трелью стерильную тишину палаты.

Сперва ощущаю ленивую слабость. Тяжелое тело не хочет двигаться. А затем в голову врезаются воспоминания — еще живые, еще пульсирующие острой болью в груди.

Я снова плачу от этой мертвой пустоты внутри. Связь с ребенком разорвана навсегда. Ее не вернуть, не склеить.

Телефон снова вибрирует.

Тяжелой рукой беру его с тумбочки. Сквозь размытый слезами обзор вижу папин номер.

Не могу говорить, но я должна узнать, как там мамочка.

— Алло… — это короткое слово, кажется, отняло последние силы.

— Мира, доча! — из динамика врывается громкий, взволнованный, но невероятно счастливый голос отца. — Маме лучше! Кризис миновал, температура спала, она дышит сама!

— Сама?.. — тихо переспрашиваю, тупо уставившись в белый потолок.

— Врачи говорят, еще бы немного затянули — и мы бы ее потеряли. Но Макс ее спас. Знаешь, дочка, он все-таки повзрослел. Не тот пацан, которым я его помню. На него теперь можно положиться. И знаешь… я ему благодарен. Я рад что ты нас не послушала, ты с ним как за каменной стеной. Маму выпишут и я сам лично отблагодарю зятя.

Каждое слово отца вонзается в меня ржавыми гвоздями.

Макс спас мою маму.

Наш ребенок погиб, пока его бабушка возвращалась с того света.

Какая страшная, ублюдская ирония судьбы.

— Мира, ты тут? — раздается в трубке голос отца.

А я молчу. Не знаю, что ответить. Да и сил совсем нет. За маму рада. Очень. Но то, что творится внутри, куда сильнее.

— Да, пап. Я тут, — отвечаю через силу. — Я рада. Целуй маму от меня. Я не смогу пока ее навестить…

— Конечно, доча, не волнуйся. Тебе о малом нужно думать. Нечего беременной тащиться в больницу!

— Да… — шепчу и отключаю звонок.

Пусть думает, что проблемы со связью. Да и какая разница, что он подумает?

Закрываю рот ладонью, чтобы истошные крики не просочились, и кричу. Вою. Плачу. Грызу свою ладонь и захлебываюсь слезами.

Дверь палаты тихонько приоткрывается. Сжимаюсь, ожидая снова увидеть Макса, но вместо него в палату заходит мужчина в форме.

— Добрый день. Константин Федорович Шмелев. — Парень в форме распахивает красное удостоверение, мелькает им перед моим взглядом и убирает обратно. — От бригады скорой помощи поступил сигнал о падении с высоты беременной женщины с характерными следами насилия на теле. Синяки на предплечьях от пальцев, гематомы. Я обязан вас опросить.

Чувствую, как холодеют кончики пальцев. Этот холод течет выше, по рукам, плечам, и обволакивает все тело. Смотрю в его строгие, но по-своему добрые глаза с глубоким взглядом и не знаю, что ему сказать.

Константин берет за спинку свободный стул, ставит поближе к кровати. Садится, выпрямив спину, как на плацу, раскрывает папку и щелкает ручкой.

Отворачиваю голову в сторону.

Заявить на Макса?

И что?

Он откупится. Все равно выйдет сухим из воды. А если разозлится, может пострадать мама, чье лечение зависит от него. Или Дима… Не дай бог. Ведь Макс уже однажды увозил моего сына.

— Мира Эдуардовна, я понимаю, как вам сейчас тяжело, но мы должны зафиксировать показания. Врачи передали нам характер ваших травм. Вашего мужа задержали до выяснения обстоятельств. Но вы же понимаете: без вашего заявления мы не сможем долго его удерживать.

Молча глотаю слезы, даже не повернув головы в сторону полицейского.

— Мира, — он наклоняется чуть ближе, его голос звучит мягко, насколько это вообще возможно в такой ситуации. — Напишите заявление. Не покрывайте его. Мужчины, которые поднимают руку на жен, не останавливаются. Он лишил вас ребенка. Если вы сейчас промолчите, дальше будет только хуже. В следующий раз жертвой можете стать вы. Мы дадим делу ход, обеспечим вам защиту. Напишите заявление.

На секунду мне безумно, до дрожи хочется вцепиться в этот шанс. Отомстить. Разрушить его жизнь так же, как он разрушил мою.

Закрываю глаза, и горячая слеза катится по виску, исчезая в волосах.

Делаю вдох и поворачиваюсь к полицейскому. Примерно мой ровесник. Молодой, симпатичный парень с глубоким, осознанным взглядом, повидавшим всякого дерьма.

Не знаю, может, это самообман, но мне кажется, что я умею чувствовать людей. Их характер. Их злость или доброту. И даже сквозь мокрые ресницы и зареванные глаза вижу, что этот полицейский — хороший человек. Простой, честный парень, одержимый жаждой справедливости. Нет, ему меня не жалко. Но он из тех редких людей, для кого закон и справедливость — не пустой звук.

— Я не буду ничего писать, — мертвым голосом отрезаю.

— Мира, подумайте хорошо. — Константин хмурится, мягко давит интонацией. — Я же вижу следы на ваших руках. Откуда они?

— Я упала сама, — вру, и каждое слово дается с трудом. — Закружилась голова. На лестнице было скользко. А синяки на руках… Муж пытался меня поймать. Он хватал меня, чтобы я не упала. Но не успел. Это несчастный случай.

Полицейский тяжело вздыхает и качает головой. Думаю, он видел это сотни раз. Еще одна сломленная женщина, защищающая своего палача.