Дважды бывший

35

Боль приходит не сразу. Сначала тело кажется чужим, слишком тяжелым, но стоит мне сделать вдох, как внизу живота вспыхивает адская боль.

Воспоминания возвращаются в эту же секунду вместе с острой болью.

Лицо Макса, искаженное ужасом. Пустота под ногами. Бесконечные удары о твердые ступени…

Пытаюсь нащупать свой живот, но пальцы утыкаются в бинты и плотную ткань больничной сорочки. Под ладонью — непривычная, пугающая, звенящая пустота. Там больше ничего нет. Никакого тепла. Никакого легкого трепета. Только ноющая боль.

Я чувствую, что его больше нет. Но не верю. Разум цепляется за надежду, что я просто ничего не чувствую из-за наркоза.

— Очнулась…

В поле зрения появляется лицо Ромы. На нем нет привычной доброжелательной улыбки — только строгая больничная жалость. Он аккуратно перехватывает мои ладони, не позволяя мне трогать живот.

— Не нужно, не трогай.

— Рома… — цепляюсь пальцами за его рукав, и понимаю, что сил совсем нет. — Ром, где он? Что с моим ребенком? Пожалуйста… включи УЗИ… покажи мне его! — сиплю. Звуки раздирают пересушенное, больное от трубок горло.

Он отводит взгляд в сторону, и эта секунда молчания — мой приговор.

— Мне жаль… — его голос не дрожит. Ничего не транслирует. Только суровый медицинский протокол, с которым врач по долгу службы сталкивается не один раз. — Мы сделали всё, что могли.

Сердце взрывается на миллиарды осколков. Они впиваются в душу, пронзительно кричат, не в силах принять слова врача.

Воздух исчезает. Я открываю рот в беззвучном, страшном крике, но наружу выходит лишь задушенный стон.

Я не чувствую тела. Не чувствую любви. Не чувствую души. Только адскую боль внизу живота, словно именно там зияет разодранная рана, и теплоту слез, что беззвучно скатываются к ушам.

Наш нерожденный малыш ушел, не оставив после себя даже имени. Просто пустота. Черная дыра там, где еще утром билось крошечное сердце.

Я и он — в одном флаконе.

Больше нас нет…

Наша больная любовь убила самое главное, единственное хорошее, что у нас было. Единственное важное. Мы не смогли его сохранить. Наши ссоры, эмоции, крики, жажда адреналина и кайф от примирения затопили всё живое. Выжгли своим ядом всё хорошее.

Его нет.

Или ее.

Я никогда не узнаю, кого потеряла…

Это не просто боль, это адская пытка еще живого тела безумным криком рыдающей материнской души.

Макс убил меня.

Отворачиваюсь к стене, подтягивая колени к груди, насколько позволяет разрезанный живот, и вою. Сперва тихо, протяжно, затем всё громче. И мне плевать, что подумает Рома. Что скажут пациенты клиники.

Рома отворачивается, набирает в шприц лекарство и вкалывает его в прозрачную бутылку с раствором для капельницы.

— Где он? — спрашиваю. Внутри вместе со слезами начинает закипать ледяная ненависть. — Где Макс?

Рома тяжело вздыхает и кивает в сторону двери.

— За дверью. Никого к себе не подпускает. Он невменяем. Главврач хотел вызвать психиатрическую бригаду, но его побоялись трогать. Он ждет, когда ты проснешься. Позвать его?

— Нет, — стону. — Не впускай его. Я не хочу его видеть. Пусть убирается! — шевелю губами яростным шепотом.

Стоит мне произнести его имя, как за дверью палаты раздается какой-то шум, крики медсестер, а в следующую секунду легкая пластиковая дверь с грохотом распахивается, едва не слетев с петель.

Макс.

Если бы я встретила его на улице, я бы его не узнала. Мой пугающе безупречный муж исчез. Это живой мертвец. Дорогая рубашка изодрана на груди, рукава закатаны, на костяшках пальцев — запекшаяся кровь. Видимо, он крушил больничные стены в ожидании исхода. Лицо серое, обтянутое кожей, а под глазами — страшные тени. Всегда широко расправленные плечи, сейчас опущены. Спина сгорблена, как будто из него вынули позвоночник. Но самое жуткое — это его взгляд. В нем больше нет уверенности человека диктующего правила. Там пустота и боль.

— Мир… — голос звучит болезненно хрипло, словно он долго кричал в пустоту, сорвав связки.

Он делает шаг в палату, но Рома мгновенно закрывает меня собой.

— Максим, назад! — жестко приказывает врач, упираясь ладонями в его железную грудь. — Ей нельзя нервничать! Она только что из-под наркоза! Пошел вон отсюда, пока я охрану не поднял!

Макс даже не смотрит на него. Его наполненный выжигающей болью взгляд намертво впился в мое лицо. Он просто отодвигает врача в сторону одной рукой, словно пушинку. Рома отлетает к шкафу с медикаментами, но Максу плевать. Его безумный взгляд мечется к моему безжизненному животу.

Он делает еще шаг и рушится на колени у края больничной кровати.

— Уйди… — шепчу, из последних сил вытаскиваю из-под головы подушку и ставлю между нами, чтобы отгородиться от него. — Не подходи ко мне…

— Прости… Прости меня, маленькая моя, — из его глаз брызжут крупные, тяжелые слезы, оставляя мокрые дорожки на убитом лице. Он утыкается лбом в край матраса, его плечи судорожно вздрагивают. Он рыдает, захлебываясь собственным горем и виной. — Я не хотел… Клянусь тебе всем, что у меня есть, не хотел! Я пытался поймать тебя… Я не успел… Я не успел…

— Заткнись! — затравленно шепчу. — Заткни свой рот! Это из-за тебя! Из-за твоей больной невменяемости! Наш малыш был бы жив! Мы сейчас ехали бы на УЗИ!

Вижу, как он физически сжимается от моих слов, словно я закидываю его тяжелыми камнями. Он не защищается. Принимает каждый удар, соглашаясь с каждым моим обвинением.

— Кто там был, Макс? — я подаюсь вперед, убирая подушку, кривясь от невыносимой боли в швах, и хватаю его за воротник разорванной рубашки. — Скажи мне, кто?! Мальчик или девочка?! Кто из-за тебя умер?!

Макс поднимает на меня красные, полные безумного страдания глаза.

— Я не знаю… — шепчет дрожащими от рыданий губами.

— Вот и живи с этим, — мертвым голосом произношу, отталкивая его от себя. — Живи и помни, что ты убил собственного ребенка, пол которого так и не узнал. Я никогда тебя не прощу, Макс. Слышишь? Никогда. Моя любовь к тебе действительно сдохла. Но не вчера. А сегодня, на лестнице. Убирайся.

— Мира… — мое имя из его уст звучит как молитва. — Не говори так. Пожалуйста. Убей меня, прирежь здесь… но не говори, что это всё.

Он пытается продвинуться на коленях ближе, потянуться к моей руке, но Рома, наконец пришедший в себя, резко протискивается между нами.