Дважды бывший

32

Вечерний разговор с сыном по телефону заставил материнское сердце биться чаще, запуская в кровь гормон радости. Дима обзавелся друзьями, а для пацана его возраста они важнее всего. В случае с Димой — друзья и хоккей.

Прежде чем убрать телефон подальше, смотрю на время в верхней части экрана: 22:41.

Макс задерживается. Очень сильно задерживается. Мысли в голове путаются, как канаты на штормовом ветру. Заплетаются в косы толстой уверенности в том, что мой муж где-то с какой-то девицей. Я ведь и Мише доверяла, никогда не могла и подумать, что он будет ходить налево. А тут Макс… Красивый, сексуальный, богатый. С вечно стоящим членом и неуемным желанием заниматься сексом где угодно и когда угодно. В его офисе немало привлекательных сотрудниц, а ведь это только один филиал в нашем городе. У него таких филиалов по стране… и не только в нашей! Не верю, что никто из этих девушек ни разу не пытался забраться к нему в трусы. Никто не соблазнил пышными формами и доступностью?

Черт, от безделья буквально схожу с ума. Хожу по нашей спальне, измеряя шагами паркет, и прислушиваюсь к звукам за окном в надежде услышать, как ворота открываются и черный монстр заезжает во двор.

Но слышу только приглушенный гул вечернего города. Где-то вдали ревет мотоцикл, проезжаясь по моим обнаженным нервам.

Набираю его номер, с силой вжимаю телефон в ухо.

— Абонент недоступен.

Тошнота от волнения оседает в горле, не дает дышать. Скользкие, мерзкие, колючие черви ревности врезаются в мозг все глубже, нашептывают возможные варианты, где сейчас мой муж и чем занимается.

Убью.

Честное слово, убью, если он мне изменит. Если хоть пальцем к другой прикоснется.

Он должен был напоить меня витаминами два часа назад! Неужели для него появилось что-то важнее заботы о будущем ребенке?

Боже, да я даже представила это самое важнее: длинноногое, стройное, в красном белье. И как мой любимый, моя душа, прикасается к загорелому идеальному телу.

И чем дольше его нет, тем сильнее убеждаюсь в том, что он изменяет. Прямо сейчас. Потому что если бы с ним что-то случилось, мне бы уже сообщили. Как известно, плохие новости всегда летят быстрее хороших.

К одиннадцати часам имею твердое мнение, что Максу сказочно повезет, если с ним что-то случилось, потому что то, что я устрою ему дома, будет гораздо серьезнее.

К двенадцати я мысленно развелась с ним, отсудила достаточно денег на новую жизнь, занялась агентством, вернулась в свой дом, придумала, как пошлю его, когда он приползет на коленях и будет вымаливать прощение за измену. Пару раз убила его, один раз переехала Белазом туда и обратно, второй раз кастрировала без анестезии и скормила ему его же мошонку, которой он подавился и умер, и, насытившись фантазиями, пошла собирать вещи.

В распахнутый на полу чемодан летят все мои вещи из шкафа вперемешку со средствами гигиены и украшениями. На фен падает косметичка, на косметичку — расческа, на расческу — любимая футболка для сна, которая до меня принадлежала Максу.

Пробегаюсь взглядом по комнате, понимаю, что за раз все вещи не соберу. Ищу самое важное, ценное, необходимое, что нужно забрать именно сейчас. Взгляд цепляется за любимый блеск для губ, лежащий на массивном комоде у стены. Подхожу, случайно задеваю рукой рамку с фотографией с нашей свадьбы, и блеск укатывается за комод.

Черт!

Не столько важен сам блеск, сколько решение увезти его с собой. Пытаюсь достать рукой, распластавшись на полу, — безуспешно. Поднимаюсь, хватаю комод за углы и пытаюсь сдвинуть его в сторону.

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?!

Дикий рев Макса летит впереди него и рушится на голову, оглушая и пугая до чертиков.

В следующую секунду он дергает меня за руки — грубо, не рассчитывая силу, оставляя на коже будущие синяки от пальцев, — и толкает в сторону, на кровать.

В полете от страха перехватывает дыхание. Приземляюсь спиной на мягкий матрас и подушки.

— Ты убить его захотела?! — орет Макс, испепеляя меня злостью в залитых кровью глазах. — Идиотка! Какого хуя ты делаешь?!

Боже, нет, только не это… Этот стеклянный взгляд… Ярость на лице, кровь в глазах…

Мне становится страшно, по-настоящему. Сажусь на постели, инстинктивно сжимаясь в комок. Знаю, что бесполезно сейчас что-то говорить, бесполезно оправдываться. Он не услышит. Не поймет. Не остановится…

— Я тебя спрашиваю! Что ты, нахрен, ТВОРИШЬ? Хочешь его убить? Назло мне? — Трясется от злости, стоя передо мной, сжимает кулаки с такой силой, что вены, обтягивающие мускулы на руках, раздуваются.

— Я просто хотела достать блеск… — стараюсь говорить ровно и спокойно. — Он завалился за комод.

Он разворачивается к проклятому комоду. С ужасающим, безумным рыком подняв колено, с размаху обрушивает тяжелый ботинок на резную столешницу. Дерево с треском раскалывается, лакированные щепки и декоративные элементы разлетаются во все стороны. Следом он бьет ногой по выдвижным ящикам — они ломаются, и из них фонтаном высыпается всё мое белье, колготки, аккуратно сложенное нижнее белье.

Он хватается за верхние углы мебели, его лицо искажается от дикого, нечеловеческого напряжения, и он с глухим рычанием переворачивает массивный комод. Тот с грохотом валится вперед, обдирая обои, и сокрушительно впечатывается в паркет. По комнате разносится звон бьющегося стекла — стоявшая сверху шкатулка и мои дорогие духи разбиваются вдребезги.

Макс в ярости наступает прямо на лужи парфюма, подошвой дорогих ботинок с хрустом и скрежетом перемалывая осколки хрустальных флаконов в стеклянные крошки. Его взгляд падает на тяжелую штору висящую рядом у окна. Ослепленный вспышкой ярости, он делает шаг в сторону, наматывает плотную ткань на свои огромные кулаки и с корнем, вместе со стальными кольцами и кусками штукатурки из потолка, вырывает гардину. Штора с глухим шорохом падает на обломки.

Я сжимаюсь в плотный комок на кровати, закрываю лицо ладонями и беззвучно плачу. Перед глазами снова встает тот кошмарный день из нашего прошлого, когда его безумие едва не стоило мне жизни. Мама была права. Он болен. Он абсолютно, неизлечимо болен!

Погром прекращается. Наконец грохот стихает. Слышно только его жесткое, рваное дыхание. Затем — тяжелые шаги в мою сторону. Простыня на краю кровати прогибается.

— Мир… — Его голос меняется до неузнаваемости. Больше нет ярости, нет рева. Теперь в нем звучит ломающее кости раскаяние.