Дважды бывший

Вместо того чтобы оттолкнуть, мои пальцы сами собой судорожно цепляются за ткань его чёрной рубашки, сминая её на широкой груди. Я приоткрываю рот, отвечая на его поцелуй, и со стоном выдыхаю остатки своего сопротивления в его рот. Макс глотает его, вдыхает в себя, высасывает из моих лёгких кислород с остатками сомнений. Горький привкус табака, болезненный страх разлуки, волнующая, трогающая за живое невероятная любовь — всё это бьёт в голову сильнее любого алкоголя. Дурманит, пьянит.

Я поддаюсь. Сдаюсь. С ужасом и горьким отвращением к самой себе осознаю, что уже намертво, подкожно подсела на него. На эту больную, уродливую, но такую ошеломляющую любовь. На эти эмоциональные качели, где после ледяного града сразу бросают в чистейшее, обжигающее блаженство. Мне нужен этот кайф. Без него я уже просто не смогу дышать.

Макс чувствует мою капитуляцию. Он чувственно, победно стонет мне в губы, его объятия становятся крепче, горячее. Он отрывается от моих губ всего на секунду, чтобы осыпать быстрыми, сумасшедшими поцелуями мои глаза, щёки, сбегая ниже, к шее, заставляя меня выгибаться в его руках и судорожно ловить ртом прохладный воздух подъезда.

— Ты моя… слышишь? Только моя, — горячо шепчет, утыкаясь лицом в мои распущенные волосы, крупно дрожа всем своим огромным телом. — Никому тебя не отдам. Ни живому, ни мёртвому. Всё решу, маленькая моя. Всё будет так, как ты захочешь, — шепчет, распаляясь всё сильнее.

Стою, зажмурившись, уткнувшись носом в его плечо, и продолжаю мысленно ненавидеть себя за эту слабость. Мы помирились. Не потому, что я его простила, не потому, что поверила, будто он изменится. Умом я по-прежнему отчётливо понимаю: Макс не в себе, он параноик, и находиться рядом с ним — это всё равно что ходить по минному полю. Но прямо сейчас, растворяясь в его ласках, мне абсолютно плевать на завтрашний день. Единственное, чего я хочу, — чтобы этот сладкий, созависимый ад никогда не заканчивался.

Макс позволяет себе большее. Распахивает края отцовской куртки, разрушая мнимую защиту, и припадает влажными, волнующими губами к моей шее.

Молния страсти прошивает тело до самых кончиков пальцев, выжигая остатки рассудка. Макс, почувствовав мою покорность, теряет остатки самообладания. Его поцелуи становятся голодными, требовательными. Он перехватывает меня за талию, просунув руки под куртку, приподнимает и одним движением переносит на подоконник. Мои ноги сами собой обхватывают его мощный пояс, а папина куртка сползает с плеч, открывая дорогу его сладким губам.

Мы снова горим, испепеляем дотла друг друга и одинаково сильно хотим гореть ещё ярче, сильнее, быстрее.

Его свободная рука срывает ткань моей футболки вверх, ладонь обжигает кожу рёбер, поднимаясь выше. Моя грудь в его руке — как в раскалённой печке: нагревается, становится невероятно чувствительной.

Мы улетаем в этот знакомый, ослепляющий экстаз, где нет прошлого, нет будущего — только дикий, удушающий кайф прямо сейчас.

Макс тяжело, хрипло рычит мне в губы, его пальцы до боли впиваются в ягодицы, фиксируя, направляя, прижимая к своему паху.

Ещё секунда — и мы сорвёмся прямо здесь, на глазах у заплеванного подъезда.

Оглушительный, резкий щелчок дверного замка бьёт по ушам не хуже пощёчины.

— Да пошли вы все! Я сына в этом блядюшнике не оставлю! — доносится из раскрывающейся двери злой вопль Миши.

Химия распадается в один миг. Отрезвление бьёт наотмашь, окатывая ледяной водой. Я судорожно дёргаюсь, сползая по телу Макса вниз с подоконника, панически одёргиваю футболку и пытаюсь поймать ногами ускользающий пол. Макс перехватывает меня за плечи, закрывая своей огромной грудью от дверного проёма, тяжело и бешено дыша. Из его приоткрытого рта вырывается глухой, злой стон разочарованного хищника.

Но на нас никто не смотрит. В скандале, выплеснувшемся на лестничную клетку, до нас никому нет дела. Из квартиры шумной, лающей оравой выходят Миша и его родители, а вслед за ними — Дима и мои мама с папой.

Свекровь и моя мама сцепляются словесно прямо у порога, переругиваясь, как базарные собаки. Дебильные, просто абсурдные обвинения летят из стороны в сторону, эхо подъезда усиливает звуки и перегружает нервную систему.

— Мой сын забирает Диму! — вопит свекровь, брызгая слюной и пытаясь ухватить внука за рукав. — Мальчику нужна нормальная семья, а не мать-потаскуха, которая ручкается с опасными бандитами! Мы костьми ляжем, а ребёнка вам не отдадим!

— Да кто вы такие вообще?! — исступлённо огрызается моя мама, заслоняя собой Диму. — Ваш сынок бабу беременную в дом притащил, а теперь святого из себя строит?! Хрен вам, а не внука! Дима останется здесь, в нормальной обстановке! Ребёнку мама нужна!

Миша, бледный, держась одной рукой за перебинтованные рёбра, упрямо тянет Диму на себя:

— Димка, пошли со мной. Живо. Теперь ты будешь жить со мной. Здесь для тебя опасно.

Сын дёргается, переводя испуганный, совершенно растерянный взгляд с отца на бабушек. В его глазах — дикая каша из недавнего горя, внезапного воскрешения отца и этого уродливого дележа, где его рвут на части, как вещь.

— Так, блять, заткнулись все! — жёстко, кратко и по существу отрезает отец. Его грубый бас моментально прибивает общий ор к полу. — Завалили хавальники. Устроили тут псарню, пацана совсем затюкали. Никто ребёнка прямо сейчас никуда не повезёт. Вопрос с сыном будете решать завтра в суде, по закону. Всё, дорогие родственнички, нахуй с пляжа! Быстро! — среди визга, лая и бабской истерики самым трезвым, холодным и рассудительным кажется голос моего отца. Папа — человек простой, не привык подбирать выражения.

Он подходит к Мише, нарочито сильно хлопает его по плечу, заставляя поморщиться от боли.

— Миша, ты меня знаешь. Как я сказал, так и будет. Пока решение суда не принесёшь, Димка будет с мамой, — басит папа озлобленно.

Из-за этого адского переполоха никто из родственников даже не повернул головы в нашу сторону. Никто не заметил, чем мы занимались минуту назад, насколько растрёпаны мои волосы и как тяжело дышит стоящий рядом со мной Макс.

— Викторович, ты мне тут не указывай! — хорохорится Миша. — Это мой сын, и я сам буду решать, где и с кем он будет жить! — Миша хватает Диму за руку и грубо дёргает к себе, затем подталкивает его к лифту. — Чё встал? Домой поехали! — приказывает он.

Макс звереет. Его глаза застекленели, скулы заходили ходуном. Вспышка ярости затапливает сознание.