Дважды бывший

24

Спускаюсь ниже на лестничный пролёт к нашему старому месту возле окна с видом на детскую площадку. Плотнее запахиваю края папиной куртки и чувствую исходящее от неё тепло и защиту. Словно отец здесь, между нами, и не даст Максу меня обидеть. Так как ноги до сих пор ватные и толком не держат, прислоняюсь спиной к грязной стене. Слышу, как щёлкает потрескавшаяся краска. Прячу глаза в серый бетонный пол, затем перебрасываю взгляд в мутное, заляпанное окно на двор. Пытаюсь найти свои мысли среди колышущихся на ветру ветвей деревьев, но безуспешно.

Единственное, что я сейчас знаю наверняка и в чём уверенна на все сто процентов, — это наш последний разговор и последняя встреча. Больно, да. Но разум сильнее, а впечатление от рассказа Миши ещё бьёт живым гейзером ужаса под рёбрами, заводя уставшее от переизбытка эмоций сердце.

Макс спускается следом, загораживает вид из окна. Его мощный силуэт тяжёлой тенью падает на лицо, напрягая, внушая трепещущий страх и в то же время — неугомонное желание прервать этот насильственный ад предстоящего расставания: смириться, сдаться, простить.

Он нервничает. Как будто даже сильнее, чем я, потому что чувствует меня и моё решение всеми фибрами души. И боится. Оттого и молчит, боясь услышать самое главное. А я боюсь говорить. Представляю его реакцию, и ком в горле встаёт. Блокирует слова, убивает голос. Чувствую себя немой.

— Зачем ты приехал? — голос звучит тихо, безжизненно.

Макс молчит несколько секунд, глядя на меня в упор. Словно копошится в настройках моих мыслей, ищет переключатель или рычаг давления. А я вижу в его покрасневших от напряжения глазах упрямую боль и сожаление. Знаю, что ему сейчас тоже больно, и хочется обнять, пожалеть. Боже, как же хочется его обнять… Но я стойко стою и не двигаюсь, уповая на папину куртку и стену под лопатками, которая не даёт упасть.

— Я приехал, потому что ты ушла, — давясь невидимыми слезами, хрипло выдыхает он и тут же прячет напряжение за сигаретой.

Закуривает в подъезде, против всех правил и норм поведения в этом доме. Соседи будут орать, как только учуют запах никотина.

— Я всегда буду за тобой ходить и найду, куда бы ты ни уехала. Я приехал за тобой! Мира, хватит делать мне нервы, собери вещи, и поехали.

— Ты избил Мишу! — выдыхаю, и на глаза снова наворачиваются горькие слёзы. Обида и злость душат изнутри, требуя выплеснуть всё, что накипело. — Зачем ты избил его, Макс?! Как ты вообще посмел поднять на него руку? Кто дал тебе право размахивать кулаками? Ты ни черта не изменился! Я не собираюсь жить с психопатом! Понял? Я с тобой не буду! — на эмоциях повышаю голос и тут же осекаюсь. Дышу глубоко, часто, с воинственным видом, но с диким страхом внутри, что он сейчас слетит с катушек.

Макс делает глубокую затяжку, на секунду прикрывает глаза, словно сдерживая новый внутренний взрыв, а затем резко выдыхает дым в сторону.

— Я не собирался трогать этого хуесоса, — глухо, но отчётливо говорит, глядя мне прямо в перепуганное лицо. — Я приехал к нему поговорить. По-мужски, нормально, по-деловому. Хотел выкупить твой дом. Хотел забрать его для тебя, чтобы ты ни в чём не нуждалась, чтобы тебе не пришлось судиться за эти несчастные квадратные метры. Хотел предложить твоему бывшему хорошие бабки.

Он делает паузу, и его челюсть будто сводит тяжёлыми судорогами. Она сжимается, и кажется, даже дым не может найти выход из лёгких. Макс даже не дышит. Секунда, две, три. Наконец расслабляется, выпускает дым, не успевший впитаться в лёгкие, и коротко прокашливается.

— Он не захотел отдавать дом? Поэтому ты его избил? Ты отморозок! Я запрещаю тебе приближаться к моей семье! Миша — отец моего сына, и ни ты, ни что-либо другое этого не изменит! — Тарабаню слова одно за другим, пользуясь его молчанием.

Макс вскидывает брови, стряхивает пепел и бросает якорь в мои глаза, сцепляясь взглядом.

— Он сказал, что оставить дом — это дело принципа. Что всё там куплено на его деньги и тебе ничего не достанется. А потом… этот хуесос назвал тебя, мать своего ребёнка, шлюхой. Сказал, что я могу забирать тебя как б/у товар, бесплатно. Что ты ему не нужна, и чтобы я тоже долго не пользовался, а передал потом другому. Меня вынесло с этого, понимаешь? Я никому не позволю так говорить о тебе, поняла?! Никому! Любого переломаю, мне похер, что это отец твоего ребёнка, пусть хоть Папа Римский — сломаю любого! Я за тебя заставлю землю жрать, если ещё хоть слово скажет, пусть только пасть свою откроет…

— Всё-всё, успокойся… — перебиваю. Вижу, как он заводится всё сильнее, вспоминая слова Миши, и снова готов его избить.

Мой внутренний цензор, мой разум, который ещё минуту назад упрямо требовал поставить точку и бежать от этого психопата подальше, резко испаряется. Разум услышал то, что хотел, успокоился и отключился. Включились эмоции и чувства.

Макс видит, как меняется моё лицо. Он улавливает этот момент моей минутной слабости с точностью опытного хищника и, не теряя ни минуты, откидывает в сторону недокуренную сигарету. Рвётся вперёд, словно зажёгся зелёный свет, и ломает меня окончательно, едва прикоснувшись.

— Мир… — глухо, надломленно шепчет в мои губы, прикрывая глаза. — Я без тебя подыхаю… Сдохну без тебя… Оставь меня на день — и увидишь… Не могу без тебя…

Огромные, горячие ладони бережно ложатся на мои щёки. На этот раз в его жестах нет той утренней пугающей жестокости. Только какая-то почти религиозная, трепетная мольба и бесконечная, запредельная нежность. Он наклоняется и касается моих губ поцелуем. И этот поцелуй другой. Не похож на карающий, злой захват в пентхаусе. Он медленный, обжигающий, до краёв наполненный такой отчаянной страстью и любовью, от которой у меня внутри всё вспыхивает, кружится, ломается.

Это безумное притяжение — наше общее проклятое «творчество», разрушительное и прекрасное одновременно. Он осторожно очерчивает языком мою нижнюю губу, затем немного прикусывает и снова ласкает, словно излечивает собственноручно нанесённую рану. Контраст между его дикой, безумной, слепой страстью и невероятной аккуратностью добивает меня окончательно.

Я мысленно кричу на себя, ругаю последними словами, приказываю своим рукáм упереться в его грудь и оттолкнуть. Заставляю себя дать отпор, прогнать, не поддаваться. Он же больной! Я же решила с ним расстаться!

Но тело не слушается. Оно безнадёжно продаёт ему мои мысли и желания в личное пользование.