Дважды бывший

— Что вы мелете, какая авария? — Миша хмурится, передёргивает плечами, словно ему тяжело дышать. — Я машину продал пару дней назад. Понятия не имею, где она теперь!

— Почему на звонки не отвечал? — бросаю ему в лицо с неприкрытой злостью.

— Потому что в больнице лежал, без сознания! — рычит он в ответ с такой же злостью, словно это я виновата в том, что с ним произошло.

Миша, не дожидаясь реакции моих родителей и своей матери, делает шаг вглубь коридора, берёт меня за локоть и жёстко, непреклонно уводит в мою комнату, закрывая за нами дверь.

Только сейчас, при ярком свете комнатной люстры, я замечаю то, чего не разглядела в суматохе коридора. Его движения — скованные, болезненные. Он аккуратно, стараясь не поднимать высоко руки, снимает куртку, и под тонкой трикотажной кофтой отчетливо проступают очертания тугой медицинской повязки на рёбрах. На шее, почти у самого воротника, желтеет уродливый, сошедший синяк, а пальцы правой руки плотно забинтованы.

— Миш… что случилось? — шёпотом спрашиваю, хотя внутри меня уже начинает разрастаться холодная, липкая догадка.

Муж поворачивается, прислоняется поясницей к комоду и смотрит на меня в упор. На его губах появляется горькая, злая усмешка.

— Что случилось, Мира? Твой психопат случился, вот что!

Воздух в комнате резко заканчивается. Застываю, не в силах даже пошевелиться.

— Он назначил встречу три дня назад, — тихо, цедя каждое слово, говорит Миша. В его голосе звенит безумная злость. — Я думал, он адекватный, просто поговорим. А он без разговоров начал забивать меня, как скотину. Профессионально! Как будто привык забивать на убой. Так, чтобы живого места не осталось, но без свидетелей. Сказал, если я не подпишу отказ от имущества и не исчезну из города, он меня закопает.

— Этого не может быть! — Мой голос срывается на хриплый, панический шёпот. Качаю головой, пятясь назад, пока не упираюсь подкосившимися ногами в край матраса. Мозг отчаянно цепляется за остатки иллюзий, наотрез отказываясь верить в этот кошмар. — Миш, ты что-то путаешь… Это не он…

Пытаюсь оправдать Макса хотя бы в своей голове, но тем не менее прекрасно помню следы от зубов на его кулаках.

— Да ладно?! — Миша делает резкий шаг ко мне, но тут же шипит от боли, хватаясь рукой за перебинтованные рёбра. Кривится. — Путаю?! Этот ублюдок, пока втаптывал меня в асфальт, только твоё имя орал! Он избил меня за то, что я спал с тобой! Со своей законной женой! Понимаешь ты своими тупорылыми мозгами?! Он опасен!

Ноги окончательно превращаются в бесчувственный холодец и отказываются служить. Я с глухим вздохом бессильно сажусь на кровать. Земля уходит из-под ног, утягивая меня в глухую, удушающую бездну.

Миша смотрит на меня сверху вниз — зло, с глухим презрением, в котором больше не осталось места для прежних супружеских споров.

— Ты можете делать со своей жизнью всё что угодно, — цедит строго, серьёзно, вдумчиво. — Трахайся с кем хочешь, ты мне больше не жена. — Его голос падает до зловещего, леденящего шёпота. — Но сына я тебе не оставлю. Слышишь меня? Я забираю Диму. Я костьми лягу, но не позволю, чтобы мой сын рос рядом с этим конченым животным. Любой суд встанет на мою сторону. Этот психопат опасен для Димки!

Слова Миши о том, что он заберёт Диму, отбойником стучат по вискам. Я сижу на кровати, обхватив себя руками за плечи, и чувствую, как внутри всё вымерзает. Миша, который годами не замечал ничего, кроме своей работы, теперь хочет лишить меня единственного смысла жизни.

— Поверь, он не опасен для Димы! — пытаюсь выжать из себя убедительность, но тут же вспоминаю, как Макс забрал Димку после тренировки.

Миша метает в меня убийственный взгляд, но сказать ничего не успевает — квартиру снова пронзает звонок в дверь. Короткий, требовательный, а следом — мощный удар кулака, от которого, кажется, содрогаются тонкие стены небольшой квартиры.

В прихожей опять поднимается шум. Слышны испуганный вскрик мамы и тяжёлые, уверенные шаги.

Макс.

Я его чувствую. Знаю, что это он, подкожными импульсами.

Он врывается в квартиру настоящим вихрем, ему плевать на приличия, плевать на чужой дом. Он заходит в коридор, окидывает беглым, злым взглядом застывших свёкров и испуганную маму и безошибочно направляется к моей комнате.

Дверь распахивается с таким треском, что защёлка едва не вылетает с мясом. Макс застывает на пороге. Огромный, чертовски красивый и пугающий в своём гневе. Завораживающе сексуальный и устрашающий. Его взгляд перебегает с меня на стоящего у комода Мишу, и глаза наливаются бешеной, тёмной кровью.

— Какого хера ты тут делаешь? — цедит Макс, делая шаг вперёд. Каждая мышца под его чёрной рубашкой напряжена так, словно он готов прямо сейчас разорвать моего мужа на части. Костяшки его пальцев сжимаются в кулаки до белизны.

— Макс, уходи! — вскакиваю с кровати, заслоняя собой бледного Мишу. Меня трясет от страха и подступившей тошноты. — Ты что себе позволяешь?! Немедленно убирайся отсюда!

— Рот закрой и шмотки собирай. Живо! — рычит он, даже не глядя на Мишу, полностью зациклившись на мне. Его разгон, как у гоночной машины, снова сносит все границы. Он хватает меня за запястье, дёргая к себе, и впечатывает в свою широкую грудь. — Я приехал за тобой, и ты едешь со мной.

— Я никуда с тобой не поеду! — ору, пытаюсь вырвать руку из его железной хватки. — Ты псих, Макс! Ты чудовище! Я видеть тебя не хочу! Убирайся!

— Почему ты всё усложняешь, Мира? — рычит раздражённо. Обнимая за талию и прижав одной рукой обе мои руки к моему телу, он насильно выводит меня из комнаты. — Ты поедешь со мной, это не обсуждается.

В коридоре начинается настоящий скандал: свекровь вопит, мама пытается вклиниться между нами, не желая отдавать меня Максу. Миша, решив проявить мужское достоинство, идёт за нами и пытается схватить Макса за воротник рубашки. Макс орёт на них всех, заполняя собой всё пространство хрущёвки. Атмосфера накаляется до предела, ещё секунда — и это напряжение взорвётся новой дракой.

Входная дверь снова хлопает, и в прихожую заходит мой отец. Высокий, седой, уставший после смены на работе и запыхавшийся, пока бежал домой. Он моментально оценивает масштаб катастрофы и делает выводы. Лицо папы становится суровым, не прощающим непослушания.

— А ну тихо все! — его грубый, спокойный голос на секунду гасит общий крик.