Дважды бывший

23

Оглушительный, разрывающий перепонки крик свекрови внезапно обрывается, будто у неё внутри перегорели предохранители. Её ноги подкашиваются, и она с глухим, тяжелым звуком падает на пол. Её ярость мгновенно испаряется, оставляя после себя лишь жалкую, пустую оболочку. На смену проклятиям приходит дикий, животный рёв — громкий, навзрыд, с воем и захлёбывающимся кашлем. Она раскачивается из стороны в сторону, размазывая слёзы по бледному лицу.

В первую секунду я пугаюсь того, что она могла пострадать при падении, но подходить и пытаться оказать помощь боюсь — вдруг опять вцепится в мои волосы.

— Воды… я сейчас, сейчас принесу, — свёкор, бледный, с трясущимися губами, судорожно оглядывается по сторонам, затем срывается с места и бежит на кухню, едва не споткнувшись о школьный Димин рюкзак. Слышно, как там он судорожно гремит ящиками в поисках стакана.

Моя мама, тяжело дыша и поправляя растрёпанные в потасовке волосы, дрожащими руками вытягивает из кармана домашнего халата мобильный. Бегло набирает папин номер и прижимает трубку к уху. Её голос срывается, в нём звенит неподдельный ужас:

— Эдик, бросай всё. Приезжай. Срочно! У нас такое происходит!

Свекровь воет так, что кровь остывает от ужаса. Свёкор на кухне разбил один стакан о край раковины, когда пытался набрать воды из-под крана, и теперь берётся за новый. Мама орёт на отца в трубку, чтобы тот скорее приезжал, а я вижу только сына.

Дима по-прежнему стоит у косяка кухонной двери. Но это больше не мой тринадцатилетний мальчик, который ещё десять минут назад весело завалился в дом и жаловался на жару. На его лице нет слёз. Оно застыло, превратившись в суровую, каменеющую маску. Округлившиеся глаза смотрят в одну точку — на воющую на полу бабушку, но видит он, кажется, что-то своё. Ужасное. Непоправимое.

Плечи Димы, обычно расслабленные, сейчас напряжены до предела. Он словно за секунду стал выше, жёстче, взрослее. Вся подростковая мягкость, детская дурашливая неуклюжесть испарились, уничтожились страшными словами, которые он только что услышал.

Это мгновенное, насильственное взросление пугает меня сильнее, чем смерть Миши, сильнее, чем безумная ревность Макса. В один миг, прямо на моих глазах, в этого тринадцатилетнего хоккеиста намертво въелось страшное осознание: его отца больше нет. Защиты больше нет. Детство закончилось прямо здесь, в тесной прихожей, под крики о том, что его мать — убийца.

Внутренности стягивает тугим, болезненным узлом. Я делаю неуверенный шаг вперёд, протягивая к сыну дрожащую руку, но пальцы застывают в воздухе. Не знаю, как к нему подступиться. В его глазах сейчас столько горечи, что нет места даже для поддержки со стороны. Если я попытаюсь обнять — он оттолкнет. Закроется ещё сильнее, уйдёт в себя, и я потеряю его навсегда. Как помочь ему, Господи? Как забрать эту взрослую, непосильную для тринадцатилетнего пацана боль? Глаза вновь наливаются горькими, обжигающими слёзами.

Резкий, пронзительный звонок входной двери вторгается в квартиру непрошеным гостем. На этот звук никто не обращает внимания: свекровь продолжает задыхаться в глухом, утробном плаче на полу, свёкор на кухне звякает стеклом, пытаясь налить воду из-под крана. Только мама оборачивается на дверь. В её глазах вспыхивает безумная, отчаянная надежда, что это папа как-то сверхъестественно быстро примчался с работы, чтобы спасти нас всех.

Она бросается к замку, щёлкает щеколдой, распахивает дверь… и замирает.

Мобильный телефон с резким стуком падает к её ногам. Экран пошёл паутиной трещин, но мама этого даже не замечает. Она резко прижимает обе ладони к побелевшим щекам, и из её груди вырывается истошный, полузадушенный крик.

— Мира у вас? Поговорить с ней нужно. Можно войду? — доносится из подъезда мужской голос.

Услышав этот спокойный, до боли знакомый мужской тембр, все в прихожей мгновенно затихли. Время словно остановилось. Свёкор, наконец набравший воды и прибежавший отпаивать свою супругу, так и застыл со стаканом в руке. В маленькой прихожей хрущёвки повисла удушливая тишина — настолько глубокая, что слышно, как на улице под окнами играют дети. Воздух стал густым, тяжёлым, пропитанным общим шквалом шока и неверия.

Мама, не произнося ни единого слова, с дикими, округлившимися глазами медленно отходит в сторону, буквально вжимаясь спиной в вешалку с куртками.

В следующую секунду в прихожую заходит Миша.

Живой. Невредимый. Только губа зашита и пара швов на жёлто-фиолетовой брови. Не призрак — у призраков ведь не бывает травм?

— Папа! — крик Димы взрывает застывшую квартиру.

В этом одном-единственном слове столько детского страха и безумного облегчения, что у меня подкашиваются ноги. Дима срывается с места, напрочь забыв про свою напускную взрослую маску. Он перелетает через свой школьный рюкзак и с разбегу бросается Мише на шею, намертво вцепляясь в его плечи. Сын разом забыл обиду на отца за то, что тот привёл в дом беременную любовницу. Забыл, как злился, как презирал, как не хотел разговаривать. В эту секунду он простил ему всё на свете: измену, предательство, разрушенную семью. Главное — отец дышит, его куртка тёплая, он здесь. Дима утыкается лицом в его плечо, и его наконец-то прорывает — наружу катятся судорожные, искренние, детские слёзы, которые он так отчаянно сдерживал.

Миша ошарашенно перехватывает сына, прижимая к себе. Его взгляд блуждает по нашим бледным лицам и натыкается на ползающую по полу мать.

— Что здесь происходит? — успевает выдать он перед тем, как свекровь, только что вывшая от горя на полу, пулей поднимается на ноги и буквально обрушивается на сына. Она начинает одновременно кричать, плакать, обнимать и бить ладонями по его плечам:

— Мишенька! Живой! Сыночек мой! Господи, живой! А в новостях… машина твоя… Мы же думали, ты разбился!

Из рук свёкра падает стакан, разбиваясь вдребезги на мелкие осколки. Вода заливает пол, но старик даже не смотрит вниз. Он подлетает к Мише, обнимает его сзади за плечи, его лицо дрожит, а из глаз катятся редкие, скупые стариковские слёзы. Вокруг Миши мгновенно образуется плотный, кричащий, плачущий клубок из его родственников.

А я стою в глубине коридора, прислонившись спиной к косяку, и чувствую, как изо рта вырывается нервный, сухой полусмех-полувсхлип.

Миша ошарашенно переводит взгляд с рыдающей матери на отца, затем на сына и бережно, но настойчиво освобождается от их захвата.