Дважды бывший

22

Звуки пентхауса — шум кондиционера, тиканье часов, дыхание Макса за спиной — всё это разом превращается в белый, безликий шум. Мозг намертво блокирует реальность, оставляя меня один на один со снимком искореженного куска металла, в котором я слишком четко узнаю детали нашей семейной жизни. Царапина на двери, из-за которой Миша орал на меня часа два…

Телефон становится неподъемно тяжелым, пальцы слабеют и он падает вниз, глухо ударяясь о чертов красный паркет. Ноги мгновенно становятся ватными, подкашиваются, и я начинаю оседать на пол.

Макс огромными, сильными руками подхватывают меня под мышки, не позволяя рухнуть. Одним мощным движением поднимает меня на руки бережно переносит на кровать и сажает.

— Мира… маленькая моя, что случилось? Посмотри на меня, слышишь? Дыши, — его голос звучит непривычно тихо, глубоко, без капли недавней злости. Лицо сосредоточенно, в глазах — искреннее, неподдельное беспокойство.

Он опускается передо мной на колени, берет мои ледяные, дрожащие ладони в свои горячие руки и начинает их растирать, пытаясь согреть. На секунду скользит убивающим взглядом в сторону оставшегося на полу телефона, одним взглядом приговаривая гаджет к казни, за то что отнял мое внимание. Но он тут же переводит серьёзный взгляд на меня.

— Мира, блять, ты меня пугаешь! — нервно выдыхает, прижимаясь лбом к моим коленям, словно пытаясь поделиться своим испугом. — Я сейчас принесу воды. Сиди, не двигайся.– его тёплое дыхание касается бедра.

Макс быстро поднимается, стремительно уходит на кухню и возвращается через полминуты с большим стаканом. Садится рядом на край матраса, аккуратно придерживает мою голову за затылок и подносит воду к моим губам:

— Пей. Мелкими глотками.

Безвкусная вода немного приводит в чувство. Паралич отступает, уступая место дикой, разрывающей грудную клетку панике. Отрезвление бьет под дых.

– Теперь внятно, без лишней воды, что случилось?– требует ответа убирая стакан на пол у кровати.

– Мой муж погиб…– произношу и от этих страшных слов сердце ухает в болезненную пропасть.— Дима… — хриплю. Волна слез наконец прорывает плотину, перед глазами всё плывет. — Боже, Макс, Дима… Как я ему скажу? Как мне сказать сыну, что его отца больше нет?

Меня начинает крупно, неудержимо трясти. Я прячу лицо в ладонях, и из горла вырывается глухой, надрывный вой. Всё смешалось: шок от смерти человека, с которым прожито полжизни, ужас за ребенка, обида, страх и дикая, иступляющая боль.

Макс тут же притягивает меня к себе. Сильно, надежно, накрывая своим телом, как щитом от всего внешнего мира. Он гладит меня по растрепанным волосам, целует в макушку, баюкает.

— Тихо, тихо, маленькая … Я всё решу. Мы поедем к нему вместе. Хочешь, я сам поговорю с пацаном? По-мужски. Я буду рядом, Мира. Я тебя не брошу. Мы справимся.

Его тепло, его абсолютная, железная уверенность в этот момент действуют как анастезия. Я цепляюсь пальцами за его крепкие плечи, зарываюсь носом в изгиб шеи, дышу его убаюкивающим спокойствием, и просто рыдаю, выплескивая всю скопившуюся боль.

— Мне так жаль его, Макс… — всхлипываю, теряя контроль над мыслями и словами, просто вываливаю наружу то, что жжет изнутри. — Каким бы он ни был, что бы между нами ни происходило… Мы ведь прожили много лет… Ребенка родили, дом построили… Я ведь любила его, Макс. Правда любила. Почему вот так всё закончилось?…

Я утыкаюсь лбом в его грудь, ожидая, что его объятия сожмутся еще крепче, принимая и разделяя мою боль утраты близкого человека.

Но Макс внезапно каменеет, напрягается всем телом.

Его рука, только что нежно поглаживавшая мои волосы, замирает. Дыхание становится тяжелым, прерывистым. Я чувствую, как под моей щекой с дикой скоростью начинает стучать его сердце, словно запустили мощный мотор.

— Что ты сказала? — голос Макса меняется до неузнаваемости. В нем больше нет сочувствия. Он звучит тихо, глухо и как-то зловеще сухо.

Отстраняюсь, вытираю слезы ладонями, и испуганно смотрю на него, не понимая, что происходит.

Макс сидит неподвижно, но его лицо искажено судорожной, страшной гримасой. Скулы сжаты так, что губы белееют, а в ясных глазах, где еще минуту назад была забота, закипает бешеная, параноидальная ярость. Переход происходит настолько быстро, что у меня перехватывает дыхание.

— Любила его? — переспрашивает, и его голос набирает силу, превращаясь в глухой рык. Он резко хватает меня за локти, сжимая пальцы до синяков, и резко дергает к себе, заставляя смотреть в упор. — Отвечай! Любила?

— Макс, пусти, ты что творишь? Мне больно! — пугаюсь еще сильнее, пытаюсь вырваться, но куда мне, против его весовой категории.

Он ослеп. Просто в одно мгновенье перестал соображать, мозг затопила концентрированная кислота ревности. Заклинило на фразе о любви к бывшему мужу, она влилась в его кровь, выжигая всё остальное.

— Тебе больно? Тебе?— орет, содрогая стены пентхауса. Вспышка ревности сносит ему планку окончательно. Он трясет меня за плечи так, что у меня мотается голова. — Ты пятнадцать лет жила с этим ублюдком! Родила от него! Пока я сдыхал без тебя, пока я каждую ночь видел тебя во сне, ты спала с ним! Я за это время никого не впустил в свое сердце, я имя твое как молитву повторял! Никого, слышишь, никого никогда не любил, кроме тебя! А ты… ты предала нашу любовь, уничтожила!

— Мы расстались! Ты уехал!— кричу сквозь новые слезы, пытаясь достучаться до его здравого смысла, которого сейчас просто нет. — Я должна была жить дальше!

— Почему-то я всегда знал, что мы снова будем вместе. Оберегал свою любовь как святыню, а ты…— его лицо в сантиметре от моего, дыхание обжигает кожу. Ревнует меня к покойнику, словно Миша прямо сейчас стоит между нами. Это безумие, чистая, неконтролируемая паранойя, где есть место только его эгоизму. — Ты должна радоваться, что его больше нет! Слышишь?! Радоваться! А ты сидишь и признаешься ему в любви! Не смей, блять, больше так говорить! Забудь, что он существовал! Есть только я!

Он резко, карающим, жестким поцелуем впивается в мои губы, заваливая на спину, вбивая меня в матрас. Этот поцелуй пахнет кровью и яростью — он не пытается меня утешить, он пытается выжечь из моей памяти чужие прикосновения, присвоить себе каждую мою слезу, подчинить себе мою боль.

Ужас, перемешанный с диким, животным страхом, придает сил. Я из последних сил упираюсь ладонями в его каменную грудь и с силой толкаю назад. Вкусовые рецепторы обжигает металлический привкус собственной крови из прокушенной губы.