Дважды бывший

Нам повезло, крупно повезло, что его отец был жив и имел влияние на сына, так как моего отца Макс не слушал. Он всегда вёл себя фривольно, не знал, что такое субординация и уважение. И это меня в нём привлекало. Потому что в том обществе, в котором я росла, все старались оправдывать ожидания, следовали правилам и боялись мнения посторонних как огня. А он был другим. Ему было плевать, кто перед ним и что о нём подумают. Никогда не заботился о чувствах других людей. Поэтому и моего отца ни во что не ставил. Прямо говорил ему, что не отпустит меня, что я его, принадлежу ему, и он сделает со мной всё, что захочет.

А папа не мог просто накостылять наглецу по-отечески, так как это был сын друга. Он разговаривал с его отцом. Они оба пытались на нас повлиять, запрещали видеться, вдалбливали в наши головы здравые и умные мысли, но так и не смогли понять, что притяжение между нами было сильнее всех разумных идей этого мира.

Мы и сами это всё понимали. Пытались спастись, чувствовали, что эта зависимость нас убивает. Но нам не хватало сил это закончить.

Мы расставались миллион раз!

И в тот вечер тоже расстались. По-взрослому, как два трезвых человека: откровенно поговорили, удалили друг у друга номера и дали клятву забыть.

Я поехала в клуб с подругами, чтобы заглушить боль расставания. Много пила, много танцевала, знакомилась со всеми парнями, кто проявлял интерес, делала всё, чтобы не думать о нём. А Макс… уже к вечеру сломался. Не выдержал. Поехал меня искать и нашёл.

Танцующей с каким-то чуваком. Мы танцевали медляк. Ничего такого. Ничего сексуального и провокационного. Но мои руки обнимали его плечи, а его покоились на моей пояснице.

Увидеть меня с другим — накрыло Макса сильнее всего, что было до этого. Он сорвался. Без границ, без тормозов, без страха последствий. Подлетел коршуном, врезал пацану. Схватил его за шкирку и поволок на улицу, чтобы там разнести. Несколько раз ударил его головой о дверную ручку, пока вытаскивал из клуба. До сих пор помню вид ручки, с которой капала кровь.

На улице он не дрался. Он убивал. Пинал ногами по голове, по лицу. Не остановился даже тогда, когда парень перестал двигаться.

Я смотрела на лужу крови, в которой лежал человек, и от ужаса не могла дышать. Лезла к Максу, дёргала его, кричала, просила очевидцев вызвать полицию и скорую, плакала, боялась.

Но он меня не слышал. Не понимал ничего, не видел. Заехал мне по лицу, разбил нос и хотел ещё больше моей крови. Хотел убить. Вцепился мёртвой хваткой в мою шею и душил, пока я не потеряла сознание.

Тот парень чудом выжил.

Отец Макса был крупным бизнесменом со связями, и время тогда было такое, что от правосудия можно было откупиться. Он бросил все силы на то, чтобы вытащить сына из-под стражи, бросил дела и увёз его подальше от меня.

Он понимал и очень боялся, что рано или поздно Макс окажется в тюрьме. Сам не раз мотал срок по молодости, поэтому отлично понимал, что такое зона, и не хотел, чтобы сын проходил через это.

А ведь всё начиналось с банальных ссор. Потом мы начали драться. Потом Макс осознал, что физически сильнее, и пользовался этим преимуществом. Шрам на брови — не единственный след, оставшийся с того периода. Ещё есть шрам на голени от пинка. Есть на ладони — от ножа, с которым он кидался на моих одногруппников, когда увидел, как мы общаемся возле шараги.

Помимо того, что он распускал руки и не видел границ, он уничтожал меня морально. Давил, подавлял, убивал характер и волю. Вбивал в мою голову, что я никому, кроме него, не нужна, что я буду с ним всю жизнь, что только он может решать, что мне делать, во что одеваться и с кем общаться. Он контролировал каждый мой шаг, каждое сообщение в телефоне. Требовал пересказывать разговоры с подругами дословно и цеплялся к деталям. И если ему казалось, что я как-то не так кому-то ответила, он моментально выходил из себя. Постоянно обвинял в изменах. Это был его главный страх и больная фантазия: что стоит ему отвернуться — и я тут же отдамся первому встречному.

Он сам придумывал мои косяки, сам в них верил и сам наказывал меня.

Один раз в кинотеатре ему показалось, что я с вожделением смотрю на главного героя фильма. Он надумал себе, что я его хочу, представил, как отдамся ему при первой возможности, и устроил скандал на глазах у всего зала. Вытащил меня из кинотеатра. А потом долго «наказывал» в постели, позволяя себе грубость. Заставлял кончать бесконечное количество раз, каждый раз повторяя, чтобы я запомнила: спать могу только с ним, и если ещё раз так посмотрю на кого-то — он меня убьёт.

Но и я не отставала в ревности. Тоже душила его подозрениями, кидалась, царапала лицо и руки. Помню, как отец Макса увидел нас гуляющими возле дома летом, обратил внимание на исполосованные руки сына и посоветовал нам расстаться, пока не поздно.

Мне тогда стало стыдно, а Максу было плевать. Иногда он позволял мне делать с ним всё, что вздумается. И даже гордился царапинами от моих ногтей.

Мы были больные. Созависимые. Мы бы умерли, если бы нас насильно не оторвали друг от друга, потому что самим нам не хватало воли расстаться.

— О чём думаешь? — спрашивает, завалившись на меня сверху, и целует шею.

— О том, как хорошо, что мы повзрослели по отдельности, — обнимаю его плечи, трогаю перекатывающиеся мышцы и балдею от мощи и твёрдости его тела.

— Ты ещё боишься меня?

— Не знаю.

— Мир, я был сопляком. Не отдавал отчёта своим действиям. Сейчас всё будет по-другому, обещаю. Я люблю тебя, даже не представляешь, как сильно. Я скорее сам умру, чем причиню тебе вред.

Острый поцелуй касается брови, проникает под шрам, запускает под кожу инъекцию его раскаяния.

И я ему верю.

Он ведь изменился. Повзрослел.

— Я не тебя боюсь, а своих эмоций, — признаюсь. — Страшно снова раствориться в человеке и потерять себя. А у меня сын. Ответственность. Я не могу позволить себе уходить из реальности.

— У нас.

— Что?

— У нас сын. Теперь это моя ответственность. Твои проблемы — теперь мои, — говорит так уверенно и настойчиво, что я моментально таю. Растворяюсь в его уверенности, отпускаю контроль полностью. Доверяюсь ему умом, душой и телом.

И это такой кайф!

Такое наслаждение!

Когда сильный мужчина берёт на себя ответственность.

— Переезжай ко мне, — прокладывает дорожку жарких поцелуев вниз по животу, к самому центру наслаждения.

— Не могу, — сбивчиво отвечаю, закатывая глаза от удовольствия. — Дима не готов, он тебя не знает.