Страница 48 из 60
Вечером они сидели у костра. Жуков курил, смотрел на огонь. Максим сидел рядом, молчал, но думал о том, как много зависит от завтрашнего дня.
— Егоров, — сказал Жуков, — вы знаете, что война будет?
— Знаю, — ответил Максим. — И знаю, когда она начнётся.
Жуков поднял бровь.
— И когда же?
— Следующим летом, — тихо сказал Максим.
Жуков долго молчал, потом затушил папиросу.
— Откуда вы это знаете?
— Чувствую, — ответил Максим. — Я многое чувствую.
Жуков посмотрел на него долгим взглядом.
— Тогда нам нужно, чтобы завтра всё прошло идеально.
— Всё будет идеально, — сказал Максим.
Они замолчали, глядя на огонь. Вдалеке, за лесом, уже занимался рассвет.
Рассвет ещё только пробивался сквозь кроны уральских сосен, а полигон уже гудел. Утренний туман смешивался с сизым выхлопом прогреваемых дизелей. Максим стоял на командирской вышке, кутаясь в шинель, и смотрел, как оживает его бронированная армада. Козырев, с планшетом в руках, докладывал о стопроцентной готовности, но Максим почти не слышал его, он все ждал Жукова.
Георгий Константинович поднялся на вышку без свиты, только с адъютантом. Лицо его было бесстрастным. Он молча кивнул Егорову и впился глазами в поле.
— Начинайте, — коротко приказал он, и это слово прозвучало как выстрел стартового пистолета.
В воздух взвилась красная ракета. И земля вздрогнула.
Первыми из леса, ломая кусты и молодые деревья, вышли Т-34–85. Это была не просто имитация марша, танки шли на предельной скорости, развернутым строем, маневрируя, словно уклоняясь от вражеских снарядов. Они с ходу открыли огонь из пушек по мишеням на дальнем рубеже. Характерный звук выстрелов и последовавшие за ним разрывы слились в один оглушительный грохот. Жуков, не отрываясь, смотрел в бинокль. Максим заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших бинокль. Танки стреляли с непривычной, невозможной точностью.
— Снаряды как нарезные, — негромко произнес Жуков, не опуская оптики. — Кучность невиданная. И стабилизация…
Он не договорил. Потому что с фланга, поднимая тучи пыли, в атаку пошли самоходки СУ-85. Они били с коротких остановок, и каждое попадание превращало деревянные макеты танков в щепки.
Но настоящий ад начался через минуту.
Из-за увала, синхронно, как на параде, выползли «Катюши». Они развернулись в линию. Максим переглянулся с Козыревым. Настал момент, к которому он готовился больше года. Жуков опустил бинокль и повернулся к Егорову, в глазах мелькнуло раздражение:
— А реактивная артиллерия у вас тоже для красоты стоит?
— Никак нет, товарищ командующий, — ответил Максим и поднял руку.
Рука резко упала вниз. Команда была передана по усиленной им же радиосвязи. И тишина умерла. Сорок направляющих выплюнули море огня. Реактивные снаряды, воя и скрежеща, ушли в небо, оставляя за собой дымные трассы. Через мгновение дальний конец полигона, где были выстроены бетонные укрепления и врытые в землю танки условного противника, превратился в бушующий вулкан из земли, огня и стали. Земля дрожала так, что с вышки посыпалась труха. Адъютант Жукова побледнел.
А потом наступила тишина, такая звенящая, ватная, после шторма. Ветер медленно сносил дым в сторону. Там, где только что были укрепления, дымились рваные воронки, горела земля и торчали искореженные, словно фольга, куски металла.
Жуков долго молчал. Он смотрел на дело рук человеческих, и на его волевом, словно вырубленном из камня лице, медленно проступало какое-то детское, почти мальчишеское изумление. Он снял фуражку, вытер лоб, и Максим увидел, что у него дрожат руки. От восторга? От понимания? Или от осознания того, что какой-то безвестный Егоров со своим напарником сидят на пороховой бочке невиданной мощи?
— Это… это не может быть, — прошептал Жуков, — Это совершенно иной принцип. Это… это огненный меч. Сколько залпов вы можете дать?
— Сорок машин. По шестнадцать направляющих. Полный боекомплект на десять залпов без перезарядки, — отчеканил Максим. — Мы можем перепахать линию фронта шириной в десять километров за один час.
Жуков резко развернулся. Он смотрел не на Егорова, а сквозь него.
— Как у вас это все только получилось?
— Товарищ Жуков, — сказал Максим, — нас целая команда, целый завод, мы очень старались на благо родины.
Жуков снова повернулся к Максиму. Его взгляд был тяжелым, испытующим.
— Егоров, я много повидал на своем веку. Прожектеров и болтунов я сметаю с дороги. Но то, что я увидел сегодня это нечто. Это превосходство. Как вам удалось сохранить это в секрете? Как вам вообще удалось это создать? Ворошилов конечно говорил, что у вас перспективная техника, да я встречался с частью в заварушке против Японии, но такого и близко не ожидал.
— Интуиция и упорный труд, — ответил Максим. — И страх. Я знал, что если мы не сделаем это сейчас, то через год мы будем жечь бутылками с зажигательной смесью немецкие танки, теряя по десять наших машин за один подбитый немецкий.
Жуков вздрогнул. Это была его больная мозоль, его ночные кошмары, которые он еще никому не высказывал вслух. Слабость мехкорпусов.
— Товарищ командующий, — Максим перешел в наступление, понимая, что сейчас решается всё. — Мы должны пересмотреть всю систему организации бронетанковых войск. Это не просто новые танки. Это новая доктрина. Взаимодействие танков, штурмовиков и вот этой реактивной артиллерии. Я знаю, что вы готовите большие учения в Белоруссии. Позвольте мне показать там не просто выправку и шагистику, а вот эту работу. Мы разобьем Павлова в пух и прах на картах, а потом и на полигоне.
Жуков замер. Он смотрел на молодого инженера, который говорил с ним не как с маршалом, а как с соратником. И в этот момент восторг от мощи оружия сменился в глазах Жукова холодным стратегическим расчетом. Он понял, что Максим это не просто интендант или везучий технарь. Это ключ.
— Хорошо, — голос Жукова стал тихим и металлическим. — Учения продолжаются. Я остаюсь здесь на три дня. Вы покажете мне каждый винтик, каждый чертеж, каждую тактическую схему. А вечером жду вас у себя в вагоне. Будем говорить о будущем.
Он взял со стола кумулятивный снаряд, взвесил его на руке и усмехнулся:
— А знаешь, Егоров… Кажется, я начинаю понимать, ради чего ты живешь. И, пожалуй, я в этом с тобой.
Выйдя из ангара, Козырев с шумом выдохнул:
— Ну, кажется, проняло…