Страница 49 из 60
— Рано радуешься, — тихо ответил Максим, глядя вслед уходящему Жукову. — Самое сложное это не вооружить армию. Самое сложное это убедить Сталина не верить Гитлеру. Но теперь у нас есть Жуков. А это уже половина победы.
Вечером того же дня Максим и Козырев направились к штабному вагону, где остановился Жуков. Охрана у входа молча расступилась, командующий ждал. Внутри горела керосиновая лампа, на столе были разложены карты западных округов, стоял крепкий чай в жестяных кружках и тарелка с сушками. Георгий Константинович сидел в одной гимнастёрке, и выглядел уставшим, но собранным.
— Садитесь, — коротко бросил он. — Разговор будет долгим.
Максим и Козырев сели напротив. Жуков долго смотрел на карту, словно видел там не линии обороны, а контуры будущей катастрофы.
— Егоров, — начал он глухо, — ты сказал, что война начнётся следующим летом. Я хочу знать, откуда у тебя эта уверенность. Не увиливай. Говори как есть.
Максим понимал, что сейчас на карту поставлено всё. Если он скажет правду его могут счесть сумасшедшим или, хуже того, немецким шпионом. Но если он промолчит, Жуков закроется.
— Я аналитик, товарищ командующий, — ответил Максим, тщательно подбирая слова. — У меня есть доступ к некоторым данным, анализ немецкой прессы и перемещений войск. Если сложить всё вместе, картина вырисовывается ясная. Гитлер не остановится. Пакт о ненападении для него это просто клочок бумаги. Он уже захватил Польшу, Данию, Норвегию. Франция падёт в ближайшие недели, вот увидите. После этого вся мощь вермахта развернётся на восток. Им нужны наши ресурсы, наша земля. А наша армия, при всём героизме, пока не готова к такой войне на истощение.
Жуков слушал, не перебивая. Его лицо напоминало гранитную маску.
— Допустим, — произнёс он медленно. — Допустим, ты прав. Что ты предлагаешь? Просто перевооружить армию этого мало. Ты сам понимаешь: у нас кадровый голод после тридцать седьмого, командиры звеньев бояться проявлять инициативу, а уставы безнадёжно устарели.
— Именно поэтому нам нужны эти учения, — Максим положил руку на карту. — Мы должны показать не просто технику, а новую тактику. Глубокие танковые рейды, массированная поддержка с воздуха, связь на всех уровнях. Если мы разгромим Павлова на манёврах, это станет сигналом для всех. Сигналом, что старая школа умерла. Что воевать шашками и тачанками больше нельзя.
Козырев, до этого молчавший, не выдержал:
— Товарищ командующий, мы сможем подготовить сводный корпус. У нас есть люди, есть техника. Дайте нам месяц и мы покажем, как должна выглядеть современная война.
Жуков встал, прошёлся по вагону. Остановился у окна, глядя в темноту, где за лесом спал его бронированный кулак.
— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Я дам вам этот месяц. Более того, я лично приеду на учения в Белоруссию. И если вы покажете хотя бы половину того, что я видел сегодня, — он повернулся, и в его глазах блеснул опасный огонёк, — я пойду с вашим докладом к Сталину. Сам. И буду стоять на своём до конца.
Максим почувствовал, как у него пересохло в горле. Это был тот самый момент, ради которого он и затеял всю эту гонку. Жуков не просто поверил, он взял на себя ответственность.
— Но запомните, — голос командующего стал жёстким, — если вы меня подведёте, если техника встанет, а экипажи растеряются, я сотру вас в порошок. Потому что давать людям надежду, а потом отнимать её это преступление, хуже которого нет.
— Мы не подведём, — твёрдо сказал Максим. — У нас просто нет другого выхода.
Жуков долго смотрел на него, потом вдруг улыбнулся, так скупо, одними уголками губ, но в этой улыбке было что-то отеческое.
— Знаешь, Егоров, я ведь сразу понял, что ты не просто инженер. Слишком много в тебе какой-то… обречённой решимости. Словно ты уже видел всё это. Словно ты вернулся откуда-то, чтобы всё исправить.
Максим вздрогнул, но ничего не ответил. А Жуков, словно очнувшись, махнул рукой:
— Ладно, философия это дело не моё. Моё дело это воевать. Завтра продолжим испытания. А через месяц встретимся в Белоруссии. И да поможет нам всем товарищ Сталин.