Страница 9 из 64
Матвей сидел на кухне, опершись локтем о стол. Перед ним — бутерброд. Телефон. И абсолютное спокойствие человека, который не подозревает о надвигающейся буре. Он ел. И крошки падали на стол. Одна. Вторая. Третья. Лина смотрела на них несколько секунд. Слишком долго. Потом закрыла ноутбук. Звук вышел резче, чем она планировала. Матвей поднял взгляд.
— Что?
— Ты не мог бы убирать за собой?
Он прожевал, не торопясь.
— Я убираю.
— Ты оставляешь след.
— Это называется «жилое использование пространства».
Лина медленно выдохнула.
— Это называется «грязь».
Он откинулся на спинку стула.
— У нас разное понимание этого слова.
— Нет, — спокойно сказала она. — У нас разное отношение к нему.
Он посмотрел на нее внимательно, уже без легкости.
— Я не делаю это специально.
— Я тоже не делаю это специально. Но почему-то у меня нет крошек по всей кухне.
— Потому что ты живешь по инструкции.
Эта фраза задела точнее, чем он, вероятно, планировал. Лина поднялась.
— А ты живешь как?
— Как получается.
— Это не система.
— Это жизнь.
Пауза. Они смотрели друг на друга через стол. Между ними было меньше метра. Но ощущение — как будто разные этажи. Лина взяла его кружку из раковины. Повернула. Показала ему донышко.
— Видишь?
— Вижу.
— Это не мытье.
— Это чай.
— Это след.
Он вздохнул. Долго. Слишком театрально для человека, который утверждает, что не любит конфликтов.
— Слушай, я правда не замечаю такие вещи. У меня другой фокус.
— У меня тоже есть фокус. Просто он называется «порядок».
Он кивнул.
— И ты хочешь, чтобы я жил по твоему фокусу?
— Я хочу, чтобы ты не превращал кухню в хаос.
— Это не хаос.
— Это начало хаоса.
Он усмехнулся.
— У тебя очень драматичное восприятие кружек.
— У меня нормальное восприятие гигиены.
Пауза снова повисла между ними. Матвей встал, взял свою кружку.
— Хорошо.
Лина насторожилась. Он подошел к раковине. И начал мыть. Медленно. Слишком аккуратно. Губка. Средство. Пена. Полоскание. Еще раз полоскание. Он делал это демонстративно правильно. Как человек, который решил показать, что «может». Поставил кружку на сушилку. Вытер руки. И посмотрел на нее.
— Достаточно?
Лина молчала секунду. Потом кивнула.
— Да.
— Отлично.
Он сел обратно. И добавил уже тише:
— Но я не буду делать это каждый раз как экзамен.
— А я не буду жить в бардаке.
— Значит, мы договорились.
— Нет, — сказала Лина. — Мы просто отложили проблему.
Он чуть усмехнулся.
— Это уже прогресс.
***
Ночью дом перестал быть тихим. Лина проснулась от звука. Голос. Слова. Сначала она не поняла, что это. Потом узнала. Матвей репетировал. За стеной.
— «Быть или не быть… вот в чем вопрос…»
Она перевернулась на другой бок. Попыталась игнорировать. Но голос не исчезал. Он проходил сквозь стены, как будто дом был не кирпичным, а бумажным.
— «…достойно ль смиряться под ударами судьбы…»
Лина села на кровати. Пару секунд просто слушала. Потом встала. Накинула халат. И вышла в коридор.
***
Она постучала в стену.
— Ты можешь тише?!
Пауза.
— Это не громко! — донеслось из-за стены.
— Это ночь!
— Мне днем не идет! Днем не то состояние!
— Тогда не живи в жилом доме!
— Я и так стараюсь!
Лина стукнула сильнее.
— У тебя пункт про уважение к соседям!
— У тебя пункт про творческую деятельность!
— Там нет ночных репетиций!
— Я дописал мысленно!
Она закрыла глаза. Считала до трех. Не помогло.
— Я сейчас спущусь и отключу тебе вдохновение, — сказала она.
— Попробуй! — ответил он. — Я уже в роли!
— В какой?!
— В трагической!
— Отлично! У тебя будет трагедия с участием договора!
Сверху послышался стук. Сосед. Лина подняла голову.
— Слышал?!
— Слышал! — крикнул Матвей. — Он на моей стороне!
— Он хочет спать!
— Это тоже позиция!
Лина развернулась и ушла в свою комнату. Хлопнула дверью.
***
И вдруг — тишина. Резкая. Не постепенная. Как будто звук выключили. Лина замерла. Слишком резко. Она ждала еще что-то. Шаги. Фразу. Дверь. Но ничего не было. Только тишина. И это было хуже. Она постояла несколько секунд, потом медленно подошла к стене. Прислушалась. Ноль.
— Матвей? — тихо сказала она.
Ответа не было. Тишина оставалась плотной, почти неправильной. Лина нахмурилась. И впервые за вечер почувствовала не раздражение. А тревогу.
***
Тишина длилась слишком долго, чтобы быть случайной. Лина стояла у стены и слушала. Ничего. Не было ни шагов, ни скрипа пола, ни привычного звука гитары, которую Матвей иногда переставлял даже ночью, как будто проверял, на месте ли он сам. Это было неправильно.
Она постояла еще несколько секунд, потом резко развернулась и вышла в коридор. Пол холодный, паркет старый, с щелями, через которые тянуло воздухом. Дверь в комнату Матвея была приоткрыта. Свет не горел. Лина остановилась на пороге.
— Матвей? — тихо.
Ответа не было. Она толкнула дверь. Комната была полутемная. Только свет с улицы, полосами, ложился на стены и мебель. И в этом свете он сидел. На кровати. С гитарой. Но не играл. Просто держал ее. И смотрел в угол комнаты. На сундук. Лина почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.
— Ты издеваешься? — сказала она уже жестче. — Ты просто перестал орать и решил теперь молчать?
Он не повернулся сразу. Потом медленно поднял взгляд.
— Я не ору, — спокойно сказал он.
— Ты репетируешь ночью.
— Я работаю.
— Это не работа, это пытка.
Он усмехнулся, но без привычной легкости.
— А твой контроль над кухней — это что?
— Порядок.
— А мой голос — это хаос?
Лина шагнула внутрь.
— Это шум.
— Это текст.
— В два часа ночи?
— У меня нет другого времени.
Пауза. Слишком плотная. Они смотрели друг на друга, и в этот момент договор перестал быть бумагой. Он стал стеной между ними.
— У тебя в договоре есть пункт про уважение к другой стороне, — сказала Лина.
— У тебя есть пункт про невмешательство в творческий процесс, — ответил он.
— Там не написано «ночные крики Шекспира».
— Это не крики. Это трагедия.
— Это сосед сверху, который сейчас тебя проклинает.