Страница 42 из 64
Глава 11. Больница.
Утро начиналось как любое другое — из тех, что не запоминаются.Серое, немного влажное, с привычной тишиной старого дома, где звуки будто глохнут в стенах. Лина стояла у раковины и мыла кружку. Ту самую — с тонкой трещиной, которую Матвей однажды «починил» суперклеем. Полоса клея получилась кривой, заметной, почти уродливой, но почему-то живой. Как шрам, который не прячут.
Она уже третий раз проводила губкой по одному и тому же месту, хотя кружка была чистой. Просто рука делала движение сама, а голова была занята чем-то другим — привычной утренней пустотой, в которой удобно не думать.
Матвей в ванной брился. Слышно было, как он напевает Чехова — привычно, уверенно, с актерской самоуверенностью, которая у него не выключалась даже в быту. Он снова путал реплики, снова «Три сестры» превращались у него в «две сестры», но это его не смущало. Голос звучал ровно, почти весело.
Квартира жила своей странной, уже привычной жизнью. Где-то в углу, конечно, могла быть Валентина — но сейчас ее не было видно, и это даже казалось подозрительным спокойствием, а не настоящей тишиной. Лина поставила кружку на сушилку.
И именно в этот момент телефон Матвея на кухонном столе резко загорелся экраном.
Мама
.
Лина замерла. Телефон тут же погас. И почти сразу — снова звонок. На этот раз дольше. Настойчивее. Вибрация пошла по столешнице, как дрожь. Кружка рядом чуть сдвинулась. Лина вытерла руки о полотенце и автоматически посмотрела в сторону ванной.
— Матвей! — крикнула она.
Ответа не было. Только вода и его голос — теперь уже тише, сбивчивее. Телефон зазвонил в третий раз. Лина взяла его в руки, но не ответила. Просто стояла и смотрела на экран, как будто это могло дать ей объяснение. В этот момент дверь ванной резко открылась.
Матвей вышел с полотенцем на плечах, с пеной на щеке, с мокрыми волосами и с тем самым выражением лица, которое обычно бывает у него только на сцене перед сложной репликой — собранность без содержания.
— Что? — спросил он.
И увидел телефон. Он не стал спрашивать второй раз. Взял трубку. Говорил недолго. Слишком недолго для чего-то хорошего. Секунды десять. Может, пятнадцать. Лина даже не успела убрать кружку со стола — просто стояла и слушала его молчание, которое становилось все тяжелее.
— Понял, — сказал он наконец.
И все. Сбросил вызов. Пауза повисла так резко, что стало слышно, как капает вода в ванной. Матвей не двигался. Лина тоже. Он смотрел в одну точку — не на нее, не на телефон, а куда-то сквозь кухню. Потом сказал:
— Маму увезли в больницу.
Пауза.
— Давление. Сердце.
Слова были короткие, сухие, как будто он боялся добавить к ним что-то лишнее — чтобы не сделать хуже. И в этот момент он начал собираться. Не быстро — хаотично. Не как человек, который знает, что делает, а как тот, кто пытается догнать реальность, которая уже убежала вперед. Носки он нашел под кроватью. Кошелек — в куртке, хотя он был уверен, что оставил его на столе. Ключи — в шкафу, хотя он никогда туда их не кладет. Он ходил по квартире кругами. Открывал ящики. Закрывал. Снова открывал.
— Где… — начинал он и не договаривал.
Лина стояла рядом, но не мешала. Она впервые видела его таким. Не уверенным. Не играющим. Не «Матвеем-актером». А просто человеком, у которого что-то внутри резко перестало держаться. Он пытался надеть ботинок — не попал. Попробовал снова — перепутал ноги. Матвей резко выдохнул, как будто злость могла помочь. И Лина вдруг поняла, что он не справляется. Вообще. В этот момент из стены выплыла Валентина. Не торжественно — спокойно. Слишком спокойно для нее. Она была собранная, почти строгая. Даже волосы убраны аккуратно, будто она куда-то «идет по делу». Посмотрела на Матвея. Потом на Лину.
И сказала:
— Поедешь с ним.
Лина нахмурилась.
— Что?
— Поедешь, — повторила Валентина. — Ты жена.
— Я фиктивная, — автоматически ответила Лина.
И сама почувствовала, насколько это звучит глупо сейчас. Валентина даже не моргнула.
— Для больницы это не имеет значения. Там не разбираются в договоренностях. Там смотрят на статус.
Матвей в этот момент стоял посреди коридора, с ключами в руке. И выглядел так, будто его можно просто толкнуть — и он упадет. Лина посмотрела на него. И поняла, что спорить уже невозможно. Не из-за Валентины. Из-за него. Он не просил. Не умолял. Просто молча существовал в этом состоянии, где мир сжался до одного слова: «больница». Лина резко выдохнула.
— Я поеду.
Валентина кивнула, будто это было единственно возможное решение.
— И правильно.
Пауза. Она чуть мягче добавила:
— Я с вами не поеду. Далеко мне нельзя. Но вы там… держитесь.
И уже привычно, почти буднично:
— И разговаривайте. Не молчите. Молчание хуже всего.
Лина пошла в комнату за одеждой. И впервые за все утро почувствовала, что квартира изменилась. Не из-за новостей. А из-за того, что здесь больше не было привычной дистанции между «реальностью» и «их странной жизнью». Теперь реальность просто вошла внутрь. Без стука.
***
Сборы заняли меньше десяти минут, но по ощущениям растянулись так, будто время само стало вязким. Матвей метался по квартире уже не как актёр и не как человек, который привык контролировать сцену, а как тот, у кого сцена внезапно провалилась под ногами. Он открыл шкаф — застыл. Закрыл. Открыл снова. Будто внутри мог появиться ответ на вопрос, который он даже не успел сформулировать. Лина молча наблюдала. Иногда она подсказывала:
— Куртка там.
— Ключи ты уже держишь.
— Телефон в кармане.
Но это не помогало. Он все равно проверял снова. Руки у него дрожали. Не сильно — почти незаметно, но достаточно, чтобы Лина это видела. И это было хуже любой паники. Потому что паника шумная. А это — тихое разрушение изнутри. Он застегнул ботинок не на ту ногу, выругался, перестегнул. Потом снова сел. Потом встал. И снова сел — уже просто так, без смысла. Лина подошла ближе.
— Я с тобой поеду, — сказала она спокойно, будто уже приняла решение раньше, чем произнесла его вслух.
Матвей поднял глаза. В них было что-то пустое, не сразу узнаваемое.
— Зачем?
Вопрос не про смысл. Про усталость. Лина хотела ответить логично — про больницу, про документы, про поддержку. Но поняла, что это все не то.
— Потому что ты сейчас один не доедешь, — сказала она честно.