Страница 43 из 64
Он не спорил. Не благодарил. Просто кивнул — почти незаметно. И это «да» было тяжелее любого «спасибо». В этот момент из стены снова появилась Валентина. На этот раз она выглядела иначе. Собранная. Слишком собранная. Как будто внутри нее включился какой-то старый режим, где эмоции не предусмотрены. Она посмотрела на них обоих так, будто оценивает ситуацию на заседании.
— Правильно, — сказала она. — Вместе ехать надо.
Лина напряглась.
— Вы же говорили, что не пойдете.
— Я и не пойду, — спокойно ответила Валентина. — Мне туда нельзя. Стены там чужие.
Она чуть повернула голову к Матвею.
— Но ты сейчас не герой. Ты сын. А сыну одному нельзя.
Матвей стоял молча. Словно каждое слово проходило мимо него, не задевая, но и не отпуская. Валентина продолжила, уже привычным командным тоном:
— Документы взял?
Матвей автоматически проверил карманы.
— Да.
— Телефон зарядил?
Он посмотрел на экран.
— Почти.
— Деньги?
— Есть.
— Ну вот, — кивнула она. — Уже не совсем пропал.
Лина не выдержала:
— Вы как будто инструктаж проводите.
Валентина посмотрела на нее с легким укором.
— А ты думала, в такие моменты люди сами справляются?
Пауза. И уже тише:
— Не справляются.
Матвей взял куртку. Надел. Слишком резко, будто пытался спрятаться в ней. Лина накинула пальто, проверила сумку, хотя сама не помнила, что туда положила. Квартира казалась странно уменьшенной. Будто стены чуть сдвинулись внутрь. Валентина прошлась по коридору. Остановилась у двери. И неожиданно мягко сказала:
— В больнице не спорьте. Там всё лишнее видно сразу.
Лина взглянула на нее.
— А вы откуда знаете?
Валентина усмехнулась.
— Я много где была. Просто не всегда официально.
И исчезла так же спокойно, как появилась. Без театральности. Без привычной резкости. Осталась только пустота в углу и ощущение, что она все равно где-то рядом. Матвей стоял уже в обуви. Но не двигался. Лина подошла ближе.
— Пошли, — сказала она.
Он кивнул. Но не сразу сделал шаг. Будто между «понимаю» и «могу» лежала слишком большая дистанция. Потом все-таки открыл дверь. И они вышли. В подъезд, где воздух был холоднее обычного. И тише. Слишком тише для утра, которое уже успело сломаться.
***
Такси приехало быстро, но Лине показалось, что они ждали его слишком долго — как будто мир специально замедлился, чтобы дать им больше времени перед тем, что будет дальше. Матвей сел на заднее сиденье первым и сразу отодвинулся к окну. Не потому что хотел дистанции. А потому что иначе не помещалось всё внутри него. Лина села рядом. Дверь закрылась — и звук оказался неожиданно громким, почти окончательным. Внутри машины было тепло. Слишком тепло для состояния, в котором они ехали. Таксист включил двигатель, бросил короткий взгляд в зеркало.
— Куда едем?
Матвей назвал адрес больницы. Голос у него был ровный, но пустой — как у человека, который заучил фразу, не вкладывая в нее смысла. Машина тронулась. И город поплыл мимо серыми, размытыми пятнами. Фонари еще не до конца погасли, хотя день уже начался. Асфальт блестел после ночного дождя, отражая небо, которое не могло решить — быть ему светлым или нет. Лина смотрела в окно, но ничего не фиксировала. Матвей сидел неподвижно. Только пальцы на коленях периодически сжимались и разжимались — как будто он проверял, что все еще чувствует тело. Радио в машине включилось само. Какая-то легкая попса, слишком живая для этой поездки.
Лина почти сразу сказала:
— Можно выключить?
Таксист пожал плечами, но послушался.И стало тихо. Настояще тихо. Только двигатель и редкий скрип дворников. Несколько минут они ехали молча. Не потому что не о чем было говорить. А потому что любое слово звучало бы лишним. Первым заговорил Матвей. Тихо.
— Она давно болеет.
Лина повернулась к нему. Он не смотрел на нее — только в окно.
— Последние годы… то лучше, то хуже. Но так, чтобы скорая — впервые.
Пауза. Он сглотнул.
— Я всегда думал, что это просто «потом».
Лина не перебивала. Он продолжил, чуть тише:
— Отец ушел, когда мне было десять.
Он усмехнулся — коротко, без радости.
— Сказал, что устал играть роль семьянина.
Лина почувствовала, как это слово зацепилось внутри. Роль. Как будто можно выйти из семьи, как со сцены. Матвей наконец повернулся к ней. И спросил не сразу, а будто проверяя, имеет ли это смысл:
— А ты веришь, что из этого можно выйти?
Лина не сразу поняла вопрос.
— Из чего?
— Из роли.
Пауза. Она посмотрела на него внимательнее. И ответила честно:
— Нет.
Он кивнул. Не споря. Не соглашаясь. Просто принимая. Машина повернула на перекрестке. Город стал чуть гуще — ближе к центру, шумнее, но все равно будто приглушенный. Лина вдруг спросила:
— Ты боишься?
Он ответил сразу.
— Да.
И после паузы добавил:
— Но больше я боюсь не успеть.
Это было сказано так тихо, что Лина почти не была уверена, услышала ли правильно. Она осторожно накрыла его руку своей. Он сначала не отреагировал. Потом — медленно повернул ладонь и сжал ее пальцы. Без силы. Но достаточно, чтобы стало понятно: он здесь не один. Лина смотрела на их руки. И думала, что это странно — насколько просто может быть человеческое «держаться за кого-то», когда все остальное рушится.
Через минуту она сказала:
— Моя мама умерла пять лет назад.
Матвей повернулся. Впервые за поездку — полностью.
— Ты не говорила.
Лина пожала плечами.
— Не было случая.
Пауза. И тише:
— Или не было кому.
Он сжал ее руку чуть сильнее. Не как утешение. Как признание.
— Как это было? — спросил он.
Лина долго смотрела в окно. Там мелькали машины, люди, чужие жизни, которые продолжались.
— Сердце, — сказала она наконец. — Просто остановилось.
Пауза.
— Я приехала позже.
Она не стала продолжать. Но он понял. И не стал спрашивать дальше. Машина въехала в район больницы. Здания стали ниже, воздух — тяжелее. Таксист сбавил скорость. Лина отпустила его руку первой, но не резко — мягко, будто не разрывала связь, а просто ослабляла ее. Матвей посмотрел на нее.
И тихо сказал:
— Спасибо, что ты здесь.
Лина не ответила сразу. Потом сказала:
— Я знаю.
И это было не про уверенность. А про то, что в этот момент иначе просто не могло быть.
***