Страница 40 из 64
Лина напряглась. Толик, разумеется, ничего не услышал. Он уже смотрел на обувь, на вешалку, на пальто Матвея, висящее криво, и Лина почти физически почувствовала, как внутри неё включился режим «срочно все исправить». Матвей вышел из комнаты с таким видом, будто его туда вообще не приглашали.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Уборка? — уточнил участковый, заметив тряпку у него в руке.
— Поддерживаем… — Матвей запнулся, — санитарное состояние.
Валентина довольно хмыкнула.
— Вот, уже лучше звучит, чем «живем как попало».
Толик кивнул, но взгляд у него стал внимательнее. Он прошел дальше по коридору. Каждый его шаг звучал громче, чем должен был. Ванная — чисто. Кухня — слишком чисто. Раковина — пустая до подозрительности.
Лина чувствовала, как внутри нарастает странное напряжение: они не выглядят как люди, у которых «что-то не так». Они выглядят как люди, которые очень стараются, чтобы у них «ничего не нашли». А это всегда вызывает вопросы.
— У вас тут… — участковый провел пальцем по столешнице, — аккуратно.
— Мы стараемся, — быстро сказала Лина.
— Понимаю.
Он записал что-то в планшет. И в этот момент Валентина прошла сквозь кухонный стол, наклонилась к нему и совершенно спокойно сказала:
— Проверяй-проверяй. Только не забывай: порядок — это не все.
Лина закрыла глаза на долю секунды. Толик, конечно, ничего не услышал. Но почему-то именно в этот момент он чуть дольше обычного посмотрел на Лину. Как будто почувствовал что-то, но не смог назвать.
— Можно дальше? — спросил он.
— Конечно, — ответил Матвей слишком быстро.
И это было ошибкой.
***
Участковый двигался по квартире так, будто не осматривал жилье, а сверял его с невидимой инструкцией, написанной где-то выше — в мире, где все должно совпадать, быть объяснимым и не вызывать вопросов. И именно поэтому их квартира выглядела все хуже с каждой секундой.
Парадоксально: чем идеальнее Лина и Матвей старались выглядеть, тем более подозрительным это становилось. Толик прошел в ванную. Задержался у зеркала. Провел взглядом по кафелю — чистому до неприятной стерильности.
— У вас часто уборка? — спросил он.
— Регулярно, — быстро ответила Лина.
— Понятно.
Он записал что-то в планшет. Матвей стоял в дверях, слишком прямо, как человек, который пытается не мешать собственному существованию. Валентина плавно проплыла за спиной участкового, заглянула в зеркало — и, конечно, там не отразилась.
— Слишком чисто, — пробормотала она. — Подозрительно. В наше время так не жили. Так скрывали.
Лина сжала пальцы. Только бы он не повернулся. Толик вышел обратно в коридор.
— Можно гостиную?
— Да, — сказал Матвей.
И снова — слишком быстро. Гостиная встретила их идеальной, почти демонстративной тишиной. Гитара у стены. Сундук закрыт. Шторы ровно задвинуты. Даже воздух казался выровненным. Участковый остановился в центре комнаты. Осмотрел все сразу, медленно.
— Музыкальный инструмент? — кивнул он на гитару.
— Да, — сказал Матвей. — Я… играю.
— Понятно.
Он подошел ближе, провел взглядом по струнам. И именно в этот момент Валентина подплыла к гитаре и с нежностью, как к старому знакомому, сказала:
— Играй, мальчик. Музыка — это дисциплина души.
Матвей дернулся. Лина резко посмотрела на него.
— Все нормально? — спросил Толик.
— Да, — выдохнул Матвей. — Просто… сквозняк.
Лина почти физически почувствовала, как слово «сквозняк» уже начинает работать как универсальное оправдание их жизни. Участковый ничего не ответил. Но сделал пометку. И это было хуже любого комментария. Он подошел к сундуку. Долго смотрел на него. Как на предмет, который не обязан здесь находиться, но почему-то находится.
— А это что? — спросил он.
Лина почувствовала, как внутри все сжалось.
— Вещи, — сказала она.
— Чьи?
— Предыдущей хозяйки.
— Открывается?
— Нет.
Матвей чуть дернулся, будто хотел добавить что-то, но передумал. Толик попробовал крышку — аккуратно, потом сильнее. Сундук не сдвинулся ни на миллиметр. Слишком тяжелый. Слишком устойчивый. Слишком… неправильный для обычной мебели.
— Странно, — сказал он.
— Старый, — быстро вставила Лина. — Дерево рассохлось.
— Угу.
Он записал еще что-то. В этот момент Валентина появилась прямо над сундуком, наклонилась и с довольным видом сказала:
— Там история.
Лина едва не закрыла глаза ладонью. Толик, конечно, ничего не услышал. Но на секунду задержался взглядом на Лине. Слишком долго. Слишком внимательно. Как будто внутри у него уже начали складываться несоответствия, которые пока не складывались в вывод. Он медленно прошелся по комнате еще раз. Остановился у окна.
— Вид хороший, — сказал он.
— Да, — ответил Матвей.
— Тихо у вас.
И вот это прозвучало странно. Потому что «тихо» в их квартире сейчас звучало почти как обвинение. Лина почувствовала, как по спине пробежал холод. Участковый закрыл планшет.
— Пока все в порядке, — сказал он. — Я зафиксирую отсутствие нарушений.
Пауза.
— Но жалоба есть.
И значит, он вернется. Не сегодня. Но скоро. И это прозвучало куда опаснее, чем любые слова про «нечистую силу».
***
Как только участковый перестал быть занятием текущего момента, квартира будто не выдохнула — наоборот, сжалась. Толик еще находился внутри, но ощущение было такое, будто он уже занесен в список будущих проблем. Не устраненных. Отложенных.
Он стоял в гостиной, листал планшет и время от времени поднимал взгляд, будто проверял, не изменилось ли что-то за последние тридцать секунд. И, в каком-то смысле, так и было. Потому что Валентина решила, что сейчас самое подходящее время «пояснить ситуацию». Она появилась у стены, чуть выше уровня глаз, как учитель, который недоволен не учеником, а самим фактом существования экзамена.
— Значит так, — сказала она громко. — Органы.
Лина резко вдохнула. Матвей закашлялся, прикрывая рот кулаком. Толик не отреагировал. Валентина нахмурилась, как человек, которого впервые в жизни игнорируют не из уважения, а из-за полного отсутствия восприятия.
— Я к вам обращаюсь, товарищ, — продолжила она. — Партийный билет при себе имеется?
Лина почувствовала, как у неё начинает дергаться уголок глаза.
— Что? — переспросил участковый, не поднимая головы от планшета.
— Билет. Членство. Или хотя бы осознанная гражданская позиция.