Страница 30 из 64
Зоя освоилась в квартире пугающе быстро. Прошло меньше десяти минут с ее появления, а она уже сидела за столом так, будто прожила здесь последние лет тридцать. Более того — так, будто именно она платила за эту квартиру, воспитывала Валентину и лично утверждала интерьер кухни.
Матвей это тоже почувствовал. Лина видела по его лицу. Он сидел напряженный, с ложкой в руке, как школьник на приеме у директора. Даже плечи подобрал. И смотрел на Зою с осторожностью человека, который не понимает, насколько опасен новый вид призрака.
Зоя полностью сосредоточилась на нем.
— Вы, я смотрю, артист? — спросила она, наклоняясь вперёд.
— Актер, — автоматически поправил Матвей.
— Это одно и то же.
— Вообще нет.
— Все равно творческая интеллигенция.
Она произнесла это с уважением, но как-то подозрительно.
Так обычно говорят:
«Очень красивый гриб. Жаль, смертельно ядовитый».
— У нас в клубе тоже был артист, — продолжила Зоя. — Читал Маяковского на восьмое марта. Очень проникновенно. Потом запил.
— Обнадеживает, — пробормотал Матвей.
— Но вы держитесь лучше. У вас лицо доброе.
Лина молча отпила чай. Зоя смотрела на Матвея слишком внимательно. Не как призрак-наставник.
Не как пожилая женщина. А как человек, который уже решил, что перед ним перспективный объект для перевоспитания.
— Артисты — мужчины чувствительные, — продолжала Зоя. — Для любви это важно.
Матвей нервно усмехнулся.
— Спасибо?
— Но дисциплины у вас маловато.
— Это вы по овсянке определили?
— По глазам.
Она подалась еще ближе.
— А в партию вступать не думали?
Лина закашлялась чаем. Матвей замер.
— Простите... куда?
— В коммунистическую партию.
— Она вообще-то распалась.
— Это временно.
Матвей посмотрел на Лину взглядом: «Скажи, что мне это снится». Лина мужественно отвела глаза, потому что если бы посмотрела на него ещё секунду — начала бы смеяться.
— Я не планировал вступать в партию, — осторожно сказал Матвей.
— А зря.
Зоя покачала головой с искренним разочарованием.
— Мужчина без партии — как трактор без горючего.
— Почему именно трактор?
— Потому что шуму много, а пользы мало.
Лина все-таки фыркнула в кружку. Матвей повернулся к ней.
— Не смейся. Мне сейчас жизнь ломают.
— Тебя пока только агитируют.
— Это начало.
Зоя не замечала сарказма вообще. Это было самое страшное. Она воспринимала всё абсолютно серьезно.
— Вот мой муж тоже сначала сопротивлялся, — сказала она. — А потом вступил. И человеком стал.
— А до этого кем был?
— Электриком.
Матвей прикрыл глаза. Лина смотрела на него и неожиданно ловила себя на том, что ей нравится эта его растерянность. Обычно Матвей вел себя слишком свободно. Шумно. Самоуверенно. А сейчас сидел абсолютно обезоруженный. И выглядел... настоящим.
— Вы не переживайте, — вдруг мягче сказала Зоя. — Я вам помогу. У вас потенциал хороший.
Она улыбнулась ему широко и открыто. Слишком открыто. Лина почувствовала лёгкий укол раздражения. Странный. Нелогичный. Она даже не сразу поняла, откуда он взялся.
— А чем именно вы собираетесь ему помогать? — спросила она.
— Воспитывать семейную сознательность.
— Звучит как исправительная колония.
— Ничего смешного. Мужчина должен быть надёжным.
— Я надежный, — автоматически сказал Матвей.
Зоя окинула взглядом кухню. Пустую упаковку от лапши. Разные носки под батареей. Гитару у холодильника.
— Пока не очень.
Лина тихо хрюкнула от смеха. Матвей посмотрел на неё с предательской обидой.
— Ты вообще на чьей стороне?
— На стороне здравого смысла.
— Тогда помоги мне.
— Не могу. Мне интересно, что будет дальше.
— Предательница.
— Буржуазная, — кивнула Зоя.
И вдруг оживилась.
— Хотите, я вам песню спою?
— Нет, — быстро сказал Матвей.
— У нас в цехе все пели. Это объединяет.
— Правда, не надо.
Но Зоя уже выпрямилась на стуле, положила руку на грудь и запела. Громко. С чувством. Абсолютно мимо нот.
— «С чего начинается Родина-а-а...»
Лина согнулась пополам почти сразу. Смех вырвался неожиданно, резко, совершенно неконтролируемо. Матвей закрыл лицо руками. А Зоя продолжала. Она пела так, будто выступала минимум перед Кремлем. Каждое слово звучало трагически и героически одновременно.
— «...с хороших и верных товарище-е-ей...»
— Господи, — простонал Матвей сквозь пальцы.
— Не господи, а советский народ, — поправила Зоя, не сбиваясь.
Лина уже смеялась в голос. До слез. До дрожи в плечах. Она давно так не смеялась. Наверное, с университета. Валентина довольно наблюдала из угла кухни, сложив руки на груди. На ее лице было написано откровенное удовлетворение человека, чей эксперимент проходит идеально.
— Ну как? — закончила Зоя.
Матвей медленно убрал руки от лица.
— Очень... душевно.
— Вы иронизируете.
— Немного.
— Ирония — это буржуазный пережиток.
— Я понял.
Лина все еще не могла успокоиться. Слезы текли по щекам. Чай остыл. Жасмин пах слишком резко. И среди этого смеха она вдруг заметила одну вещь. Зоя все время смотрела на Матвея.
Пока пела. Пока говорила. Пока улыбалась. Будто все это представление устраивалось специально для него. И Матвей, конечно, ничего не понимал. Сидел красный, измученный, с видом человека, которого насильно записали в комсомол. Но Лину почему-то задело именно это. Чужое внимание. Чужая вовлеченность. Чужая почти кокетливая забота. Она тут же мысленно одернула себя.
«Ты серьезно сейчас ревнуешь к мертвой коммунистке?»
Ответа у нее не было. А Зоя тем временем уже снова наклонялась к Матвею.
— Вы не стесняйтесь. Я к вам со всей душой.
— Вот это меня и пугает, — честно сказал он.
***
После завтрака стало только хуже. Гораздо хуже. Потому что Зоя решила: раз Матвей еще не вступил в партию добровольно, значит, его необходимо брать под личный контроль. Именно так она и выразилась.
— Мужчину нельзя оставлять без руководства, — заявила она, когда Матвей понес тарелки к раковине. — Иначе он деградирует.
— Я еще здесь, вообще-то, — мрачно заметил он.
— Тем более.