Страница 29 из 64
Глава 8. Призрак для ревности.
Утро началось подозрительно спокойно. Лина проснулась не от грохота кастрюль, не от запаха гари и даже не от очередного спора Валентины с телевизором, который никто не включал. В квартире было тихо. Почти уютно. Из кухни тянуло овсянкой. Она полежала несколько секунд, глядя в потолок, и впервые за последние недели поймала себя на странной мысли: кажется, они начинают привыкать друг к другу.
Мысль была настолько опасной, что Лина сразу села на кровати, будто застала саму себя за чем-то неприличным.
На кухне Матвей сидел в старой серой футболке и сосредоточенно мешал ложкой овсянку. Медленно. Осторожно. Как человек, который обезвреживает мину. Овсянка не подгорела. Это уже было событие. Более того — соль стояла закрытая. Не перевернутая. Не рассыпанная по столу. И даже молоко не убежало на плиту.
Лина молча остановилась в дверях. Матвей поднял голову.
— Доброе утро.
— Доброе, — осторожно ответила она, всё ещё ожидая подвоха.
Он выглядел непривычно собранным. Даже волосы были более-менее приглажены, а не торчали в разные стороны, как обычно после сна.
— Я сварил овсянку, — сообщил он с такой серьезностью, будто выиграл международный конкурс.
Лина подошла к чайнику.
— Я вижу.
— И ничего не сгорело.
— Я тоже это вижу.
Матвей чуть улыбнулся. Не самодовольно — скорее с облегчением.
— Прогресс.
— Колоссальный.
Она налила себе зелёный чай с жасмином и села напротив. Несколько секунд они ели молча. Вернее, ел Матвей. Лина только грела ладони о кружку. Тишина была странной. Не тяжелой. Не неловкой. Просто... тихой.
И именно поэтому Валентина появилась особенно эффектно. Она выплыла прямо сквозь стену возле холодильника, как плохо настроенный спецэффект из старого фильма, и торжественно зависла над столом.
— Сегодня у нас важное мероприятие, — объявила она.
Матвей медленно положил ложку.
— Почему, когда вы так говорите, мне сразу хочется сбежать?
— Потому что у тебя слабая трудовая дисциплина.
— У меня вообще нет трудовой дисциплины.
— Вот именно.
Лина отпила чай.
— Что на этот раз?
Валентина поправила платок с таким видом, будто собиралась вручать государственную награду.
— Практика по социалистическому соревнованию.
Матвей застонал.
— Нет.
— Да.
— Почему опять социалистическому?
— Потому что капитализм вас окончательно развратил.
Лина закрыла глаза.
— Валентина...
— Я пригласила помощницу.
После этих слов стало тихо. По-настоящему тихо. Даже Матвей перестал двигаться.
— Кого? — осторожно спросила Лина.
— Зою.
— Кто такая Зоя?
Валентина гордо выпрямилась.
— Ударница коммунистического труда.
Матвей поперхнулся овсянкой. Лина автоматически потянулась к салфеткам.
— Она тоже... — начала Лина и замялась.
Слово «мертвая» за завтраком произносить не хотелось.
— Душа, — подсказала Валентина. — Очень хорошая душа. Ответственная.
— И где вы ее нашли?
— На собрании.
— У призраков есть собрания?
— Конечно. Мы же не дикари.
Матвей вытер рот и подозрительно посмотрел на Валентину.
— И чем знаменита ваша Зоя?
— Перевыполняла план.
— Это я уже понял.
— Восемь лет подряд.
— И?
— Умерла от переработки.
Матвей медленно опустил ложку.
— Простите... от чего?
— От перевыполнения нормы. Сердце не выдержало. Но человек была замечательный. Грамоты, вымпелы, доска почета.
Лина невольно представила пожелтевшую фотографию в заводском коридоре. Женщина в косынке, серьезный взгляд, подпись красными буквами.
«Передовик производства».
— Вы сейчас шутите? — спросил Матвей.
— Смертью не шутят.
И в этот момент из стены выплыла Зоя. Не появилась эффектно. Не возникла из дыма. Она именно выплыла — спокойно и уверенно, будто просто вышла из соседней комнаты. Лине понадобилось несколько секунд, чтобы рассмотреть ее. Лет пятьдесят. Синий рабочий халат. Белая косынка. Красный значок на груди. Щеки румяные, глаза живые и блестящие. Она выглядела не как призрак. Она выглядела как женщина, которая сейчас начнет проверять, почему никто не выполняет квартальный план.
— Здравия желаю! — бодро сказала Зоя.
Голос у нее был громкий, поставленный, почти командирский. Матвей вздрогнул.
— Господи.
— Не господи, а Зоя Петровна, — поправила она. — Вы, значит, молодая семья?
Лина открыла рот, но Зоя уже продолжала:
— Хорошо. Очень хорошо. Молодёжь сейчас слабая пошла, а вас ещё можно воспитать.
Матвей посмотрел на Лину взглядом человека, который морально уже готов выпрыгнуть в окно.
— Мы вообще-то не просили воспитания.
— Любовь без воспитания невозможна.
Зоя села за стол так резко, что стул скрипнул.
— У нас в цехе говорили: семья — это трудовой коллектив. Каждый должен работать на результат.
— Какой результат? — осторожно спросил Матвей.
— Крепкий брак.
— А можно без производственных терминов?
— Нельзя.
Она посмотрела на него почти с жалостью.
— Вот в этом и проблема современного поколения. Вы всё хотите по любви, по чувствам, по настроению.
— А как надо?
— По дисциплине.
Лина невольно усмехнулась.
— Романтично.
— Очень. Раньше женщины в поле рожали, потом шли доить коров. И ничего — любили мужей.
Матвей нахмурился.
— У нас нет коров.
— Это не оправдание.
Лина отвернулась к кружке, чтобы скрыть улыбку. Ситуация была настолько абсурдной, что мозг отказывался воспринимать ее всерьез.
За ее кухонным столом сидели:
она,
неудачливый актер,
и призрак советской ударницы,
которая пришла учить их строить отношения через трудовую дисциплину.
И самое страшное — Валентина выглядела абсолютно довольной.
Она парила у окна, сложив руки на груди, и наблюдала за ними с видом опытной свахи.
— Зоя вам поможет, — сказала она. — У нее сорок лет семейного стажа.
— Пять, — поправила Зоя.
— Все равно опыт.
— Муж ушел к доярке, — честно добавила Зоя. — Но это не отменяет дисциплины.
Матвей медленно закрыл лицо ладонью. Лина все-таки засмеялась. Негромко. Почти обреченно. И в этот момент она впервые почувствовала: эта женщина пришла сюда надолго. И это будет катастрофа.
***