Страница 27 из 64
Они прошли в гостиную. Старый диван скрипнул, когда Лина села с одного края. Матвей устроился с другого — не слишком близко, но и не на расстоянии войны. Между ними оставалось место. Небольшое. Осторожное. За окном моросил дождь. Капли медленно стекали по стеклу, отражая свет фонарей. Во дворе кто-то хлопнул дверцей машины. Где-то наверху работал телевизор — приглушенно, чужой жизнью. Матвей провел рукой по волосам.
— Я не умею ходить на свидания, — сказал он вдруг.
Лина усмехнулась.
— Это заметно.
— И готовить не умею.
— Очень заметно.
— И бокалы держать тоже.
— Особенно это.
Он кивнул так серьезно, будто они обсуждали что-то действительно важное. Потом тихо сказал:
— Но я пытаюсь.
Лина посмотрела на него. Без привычного раздражения. Просто посмотрела.
— Зачем? — спросила она.
Он пожал плечами.
— Не знаю.
— Неправда.
— Ладно. Знаю.
Он потер ладонями колени, собираясь с мыслями.
— Потому что… если ничего не делать, ты однажды просто устанешь меня терпеть.
Она отвела взгляд.
— Я и так устаю.
— Я заметил.
Несколько секунд было тихо. Потом Матвей сказал:
— Но я не хочу, чтобы ты смотрела на меня как на проблему.
Лина медленно повернула голову. Он говорил спокойно. Без своей обычной дурашливости. Без попыток все перевести в шутку. И от этого становилось неловко. Настоящие разговоры всегда давались ей тяжелее скандалов.
— А как я должна смотреть? — спросила она.
— Не знаю. Как на человека, наверное.
Она усмехнулась.
— Очень амбициозно.
— Для начала хватит.
Он встал, подошел к подоконнику и взял гитару. Лина уже почти привыкла, что в любой непонятной эмоциональной ситуации Матвей хватается за нее, как другие хватаются за сигареты. Он сел на широкий подоконник, подтянул одну ногу, проверил струны. Тихо зазвучали первые аккорды. Та самая мелодия. Ночная. Мягкая. Немного грустная. Лина смотрела на его руки. На длинные пальцы, уверенно скользящие по струнам. Вот что было странно: в жизни Матвей все делал хаотично. Терял вещи, забывал про мусор, путал полки, проливал кофе. Но когда играл — становился точным. Будто только здесь действительно понимал, что делает.
— Это новая роль? — спросила она.
— Нет.
— Тогда что?
Он пожал плечами, продолжая играть.
— Просто музыка.
— Ты всегда играешь, когда не хочешь говорить.
Матвей поднял на нее взгляд.
— Я говорю сейчас.
— Нет. Ты прячешься.
Он задумался. Аккорд дрогнул.
— Может быть.
Лина медленно подошла ближе. Села рядом на подоконник. Она сама не поняла, зачем это сделала. Наверное, потому что впервые за долгое время рядом с ним не хотелось защищаться. Подоконник был холодным. Краска местами облупилась. Между горшками стояла герань Валентины — кривоватая, с двумя красными цветками. Матвей играл тихо, почти шепотом.
— Знаешь, — сказала Лина, — делать что-то ради человека — плохая идея.
Он перестал играть.
— Почему?
— Потому что потом начинаешь его ненавидеть.
— За что?
— За то, что пришлось меняться.
Он нахмурился.
— А как тогда правильно?
Она задумалась. Странно было объяснять кому-то вещи, которые сама до конца не понимала.
— Нужно хотеть самому, — сказала она наконец. — Не ради кого-то. Ради себя тоже.
— Но если человек тебе важен?
— Тогда ты меняешься не потому, что тебя заставили. А потому что рядом с ним хочешь быть другим.
Матвей долго молчал. Потом тихо спросил:
— А это не одно и то же?
Лина посмотрела на него. И неожиданно поняла, что он действительно не понимает разницы. Для него чувства были простыми. Почти детскими. Если человек важен — значит, ради него можно все. А она всю жизнь боялась именно этого. Раствориться в ком-то. Потерять себя. Начать зависеть.
— Нет, — сказала она мягче. — Не одно и то же.
Он снова взял аккорд.
— Я пока не разобрался.
— В чем?
— Как быть с кем-то и не мешать ему жить.
Лина тихо усмехнулась.
— Когда разберешься — расскажи мне тоже.
Он улыбнулся. Настояще. Без защиты. И впервые за все время их совместной жизни Лина не захотела отодвинуться. Наоборот. Осталась сидеть рядом, слушая, как за окном шумит дождь, а Матвей играет вместо слов то, чего пока не умеет сказать вслух.
***
— Ну наконец-то.
Голос Валентины прозвучал из угла так неожиданно, что Лина дернулась. Матвей сбился с аккорда. Они одновременно повернули головы.
Валентина сидела на старом сундуке у стены, поджав под себя ноги. На ней был темно-синий халат в мелкий цветочек, а в руках — вязание. Вернее, попытка вязания: клубок шерсти болтался в воздухе отдельно от спиц, потому что пальцы призрака периодически проходили сквозь нитки.
Но Валентину это совершенно не смущало. Она выглядела человеком, который только что досмотрел особенно удачную серию любимого сериала.
— Я уж думала, вы никогда не помиритесь, — сказала она.
Матвей выдохнул.
— Вы давно тут сидите?
— Минут сорок.
— И молчали?!
— Наблюдала.
— Это жутко.
— Это воспитательный процесс.
Лина закатила глаза.
— Мы не мирились.
— Конечно-конечно. А совместное сидение на подоконнике под гитару — это у вас производственное совещание.
Матвей усмехнулся.
— Вообще-то да.
— Не ври старшим, — отрезала Валентина. — Я в браке тридцать два года прожила. Я знаю, как выглядит начало любви.
Лина встала с подоконника.
— Это не начало любви.
— А что?
— Временное перемирие.
— Любовь — это и есть серия временных перемирий, — философски заметила Валентина.
Она щелкнула спицами и вдруг достала откуда-то толстую тетрадь. Лина прищурилась.
— Это что?
— Документация.
— Какая еще документация?
— Статистика.
Матвей насторожился.
— Какая статистика?
Валентина открыла тетрадь с таким видом, будто собиралась зачитывать государственный отчет.
— За семь недель совместного проживания: сто пятьдесят три ссоры.
Лина моргнула.
— Что?
— Сто пятьдесят три, — повторила Валентина. — Из них:
двадцать семь — из-за обуви,
девятнадцать — из-за посуды,
одиннадцать — из-за шума,
восемь — из-за йогуртов,
четыре — из-за полотенца в ванной…
— Вы считали полотенца? — перебил Матвей.
— Я все считала.