Страница 26 из 64
Лина опустила взгляд на блузку. Белую. Новую. Дорогую. Испорченную. Несколько секунд было очень тихо. Даже музыка в кафе будто стала дальше. Матвей медленно поставил соль обратно.
— Я сейчас… салфетки… воду…
Он начал суетиться, хватать салфетки, промакивать стол, говорить что-то сбивчивое. И вдруг остановился. Потому что Лина не кричала. Вообще. Она смотрела на пятно. Потом — на него. И вместо привычного ледяного раздражения чувствовала только усталость. Очень большую усталость.
— Все нормально, — тихо сказала она.
Матвей замер.
— Что?
— Это просто блузка.
— Лин…
— Правда. Все нормально.
***
В такси они молчали.
Лина сидела у окна, смотрела на мокрый город. Фонари расплывались в стекле длинными желтыми полосами, витрины кафе отражались в лужах, редкие прохожие спешили вдоль домов, втянув головы в воротники. Петербург вечером всегда казался ей немного уставшим. Будто город тоже целый день пытался держать себя в руках, а к ночи переставал.
Матвей сидел рядом тихо. Непривычно тихо. Обычно после любой катастрофы — большой или маленькой — он начинал говорить. Шутить, оправдываться, переводить все в абсурд. Но сейчас только смотрел перед собой и иногда проводил ладонью по колену, будто пытался стереть невидимое пятно.
На ее блузке пятно уже темнело и подсыхало. Шелк был испорчен окончательно. И страннее всего было то, что Лина почти ничего не чувствовала. Ни злости. Ни желания устроить скандал. Только усталость.
— Я куплю тебе новую, — сказал Матвей наконец.
Она не повернулась.
— Не надо.
— Надо.
— На что?
Он помолчал.
— Найду деньги.
— Ты говорил, они у тебя уже были.
— Были.
— И куда делись?
Матвей кашлянул.
— Я потратил.
— На что?
Он посмотрел в окно.
— На фартук.
Лина медленно повернула голову.
— Что?
— На фартук.
— Тот идиотский фартук с надписью «Шеф-повар»?
— Он был не идиотский.
— Матвей…
— Я думал, это важно.
Она смотрела на него несколько секунд, не понимая, смеяться ей или плакать.
— Ты потратил деньги с работы на фартук?
— Не только.
— Еще и на муку?
— И на молоко.
— Господи.
Он потер шею ладонью.
— Я хотел нормально все сделать.
— Зачем?
— Чтобы было… — он замолчал, подбирая слово. — Ну… по-настоящему.
Лина тихо усмехнулась.
— По-настоящему — это когда мужчина сжигает кухню в шесть утра?
— Это когда пытается.
Она снова отвернулась к окну. Такси остановилось на светофоре. Рядом медленно проехал трамвай, освещенный изнутри теплым желтым светом. Люди внутри выглядели спокойными. Обычными. Будто у них не было призраков дома, испорченных свиданий и бесконечных бытовых войн.
— Я не специально пролил кофе, — тихо сказал Матвей.
— Я знаю.
— Ты злишься.
— Нет.
— Врешь.
Она вздохнула. Раньше — да. Раньше она бы уже высказала все. Про блузку. Про деньги. Про фартук. Про то, что взрослые люди сначала оплачивают счета, а потом покупают ерунду. Раньше ее бы трясло от мысли, что вещь испорчена. Что деньги потрачены зря. Что вечер снова пошел не так. Но сейчас внутри было только какое-то странное опустошение. И еще — понимание. Неловкое. Неудобное. Матвей действительно старался. По-своему. Нелепо. Криво. Через фартуки, сгоревшие блины и пролитый кофе. Но старался.
— Я просто устала злиться, — сказала Лина.
Он посмотрел на нее так быстро, будто не ожидал услышать правду.
— Из-за меня?
— Из-за всего.
Такси снова тронулось. Матвей опустил взгляд.
— Знаешь, — сказал он через паузу, — у меня дома никогда не было таких вещей.
— Каких?
— Ну… правильных ужинов. Свиданий. Блузок, которые нельзя испортить.
Она молчала.
— У нас все было как получится, — продолжил он. — Если есть еда — хорошо. Если нет — значит, завтра будет. Никто не думал про подставки под кружки и про то, что шелк нельзя заливать кофе.
— Это нормально — думать о вещах.
— Наверное. Просто я не умею.
Лина смотрела на его руки. Длинные пальцы. Нервные движения. Он постоянно что-то крутил — салфетку, кольцо от бутылки, медиатор, край рукава. Как будто телу всегда нужно было чем-то заняться, иначе начиналась тревога.
— А фартук зачем был нужен? — спросила она.
Он пожал плечами.
— Не знаю. Мне показалось… если у человека есть фартук, значит, он умеет жить нормально.
Лина неожиданно улыбнулась.
Слабо. Почти незаметно.
— Это самая глупая вещь, которую я слышала за неделю.
— Но ты улыбаешься.
— Потому что это очень грустная глупость.
Он тоже улыбнулся. Осторожно. Такси свернуло во двор. Несколько секунд они сидели молча, пока водитель что-то искал в телефоне. Потом Матвей тихо сказал:
— Я правда хотел, чтобы тебе было хорошо.
Лина посмотрела на него. И впервые за долгое время увидела не раздражающего соседа. Не инфантильного актера. Не источник хаоса. А человека, который совершенно не умеет быть «правильным» — но почему-то пытается. Ради нее. И от этого становилось одновременно теплее и страшнее.
***
Дома было тихо. Слишком тихо после кафе, разговоров, шума посуды и неловкости, которая весь вечер висела между ними, как плохо закрепленная люстра. Лина первой вошла в квартиру, сняла пальто, повесила на крючок. Машинально поправила рукав блузки, будто пятно еще можно было скрыть. Свет в прихожей был тусклым, желтым, и от этого шелк казался еще более испорченным.
Валентина не появлялась. Это настораживало сильнее, чем ее комментарии. Матвей разулся позади нее необычно аккуратно. Даже кроссовки поставил ровно. На свою полку. Лина заметила. Ничего не сказала. Она уже собиралась уйти к себе, когда он вдруг произнес:
— Посидим?
Она обернулась.
— Сейчас?
— Ненадолго.
— Поздно уже.
— Я знаю.
Он стоял посреди коридора с таким видом, будто заранее готовился к отказу. И почему-то именно это заставило ее устало выдохнуть вместо привычного «нет».
— Ладно.