Страница 12 из 64
Глава 4. Первая неделя ада.
Лина проснулась так, будто ее выдернули из сна за волосы. Не мягко, не постепенно — резко, без права на сопротивление. Сначала был звук. Громкий, хриплый, чужой.
— Доброе утро, товарищи! Начинаем день с производственной гимнастики!
Радио «Маяк» орало так, будто кто-то включил его не для прослушивания, а для наказания. Голос ведущего был бодрый до неприличия — как у человека, который никогда не просыпался в плохом настроении и подозрительно этим гордится.
Лина подскочила в кровати. Ударилась затылком о резную спинку. И на секунду перед глазами вспыхнули лепные амурчики на потолке — как будто тоже проснулись и осудили её за слабость.
— Наклоны! Приседания! Подготовка к труду и обороне!
— Что… — Лина села, не понимая, где она.
Серое утро просачивалось в окно. Комната была ее, но ощущалась уже не совсем ее. Как будто за ночь кто-то аккуратно переставил границы привычного.
Радио продолжало:
— Труд укрепляет тело и дух!
Лина резко спрыгнула с кровати, босиком, и холод пола тут же вернул ее в реальность.
— Матвей! — крикнула она.
Ответа не было. Только радио. Она вылетела в коридор, зацепившись плечом за дверной косяк, и почти побежала к комнате Матвея. Дверь была приоткрыта. Он стоял посреди комнаты. Спокойный. Сонный. В пижамных штанах и футболке, как человек, которого не удивляет ни одна форма утреннего ада. Перед ним на тумбочке стоял старый деревянный радиоприемник. Он орал. Матвей смотрел на него так, будто тот не был источником шума, а просто предметом интерьера с характером.
— Выключи это, — сказала Лина с порога.
Он даже не вздрогнул.
— У меня пульт в сундуке.
— Достань!
— Он заперт.
Лина замерла.
— Ты издеваешься?
— Нет, — спокойно ответил он. — Но я уже начинаю подозревать, что некоторые предметы в этой квартире живут активнее нас.
Радио заиграло марш. Бодрый. Пугающе бодрый. Лина резко повернулась. На столе лежала записка. Тот же почерк. Синие чернила. Нажим, будто писали не ручкой, а убеждением.
«Лампочку выкрутила. Свет экономьте. В.Е.»
Лина прочитала и медленно подняла глаза.
— Она выкрутила лампочку?
Матвей кивнул.
— И, кажется, включила радио.
— Как?
Он пожал плечами.
— Я проснулся от того, что оно уже работало.
Пауза. Радио продолжало бодро сообщать про утреннюю гимнастику. Лина закрыла глаза.
— Это ненормально.
— Это квартира, — сказал Матвей. — Здесь слово “нормально” давно ушло в отпуск.
Они спустились на кухню. Не потому что хотели. Потому что больше было некуда. И там она стояла. Валентина. Полупрозрачная, но абсолютно уверенная в себе. Как человек, который не считает нужным объяснять свое присутствие. На ней была старая кофта, платок, завязанный строго, и выражение лица человека, у которого утро началось не с кофе, а с дисциплины.
— Подъем, — сказала она, даже не оборачиваясь.
— Сейчас шесть утра, — выдохнула Лина.
— Шесть тридцать, — поправила Валентина. — Почти семь. Время терять нельзя.
Матвей сел на стул. Спокойно. Словно это не призрак, а просто очень настойчивый сосед по коммуналке.
— Доброе утро, — сказал он.
Валентина повернулась к нему. Осмотрела. Долго.
— Артист, — констатировала она.
— Актер, — автоматически поправил он.
— Все равно артист.
Лина устало оперлась о дверной косяк.
— Выключите радио, — сказала она.
— Это дисциплина, — ответила Валентина. — Режим.
— Это пытка.
— Это жизнь.
И в этот момент радио в коридоре сменило музыку. Теперь там звучало что-то про стахановцев, ускоренные темпы и трудовые подвиги. Лина медленно повернула голову в сторону звука.
— Оно само переключается?
Матвей поднял бровь.
— Я ничего не трогал.
— Я тоже, — сказала Лина.
Валентина улыбнулась. Улыбка была довольная. Слишком довольная для ситуации.
— Радио — это воспитание, — сказала она. — Без воспитания человек распускается.
Лина посмотрела на нее долго.
— Я уже распущена.
— Это заметно, — согласилась Валентина.
Матвей тихо хмыкнул. Лина резко повернулась к нему.
— Не смешно.
— Я не смеюсь, — сказал он. — У меня просто лицо такое.
— Плохое лицо, — добавила Валентина.
Матвей кивнул.
— Согласен.
И это «согласен» почему-то сбило Лину сильнее, чем все остальное утро. Потому что он не спорил. Не защищался. Просто принимал происходящее, как новую погоду. Валентина щелкнула воображаемым переключателем. И в кухне запахло завтраком. Хотя никто ничего еще не готовил.
— Омлет, — сказала она. — Начинаем день правильно.
И Лина впервые за это утро почувствовала очень простую мысль: это не они здесь живут. Это квартира решает, как им жить.
***
Кухня выглядела так, будто ночь здесь не заканчивалась вовсе. Лина сидела за столом, уткнувшись взглядом в кружку, из которой поднимался пар. Она еще не успела окончательно проснуться, но уже успела устать. Радио, которое несколько минут назад орало про производственную гимнастику, теперь сменило тон на бодрую утреннюю передачу о дисциплине, планах и пользе раннего подъема.
Матвей стоял у плиты и молча смотрел на сковороду. Он выглядел так, будто его разбудили не звуки, а сама реальность — и он пока не решил, раздражает она его или нет. В воздухе пахло жареным омлетом и чем-то почти забытым — домашним, плотным, советским в каком-то странном, неуловимом смысле.
— Она серьезно это все устроила? — наконец спросила Лина, не поднимая глаз.
Матвей пожал плечами.
— Похоже на то.
— Радио. Омлет. Лампочка. Это что, теперь расписание?
— Это, кажется, теперь жизнь.
Лина фыркнула, но без привычной уверенности. Фырк получился усталым. Сковорода тихо щелкнула. Матвей аккуратно перевернул омлет, как будто делал это не впервые, хотя это явно было не так.
— Ты умеешь готовить? — спросила она.
— Я умею не мешать тому, что готовится, — ответил он. — Иногда этого достаточно.
Лина посмотрела на него поверх кружки.
— Это философия или оправдание?
— Это выживание.
Он разложил омлет по тарелкам и поставил одну перед ней. Движение было спокойным, почти демонстративно нормальным — как будто он пытался удержать эту нормальность в комнате, где все уже слегка сдвинулось. В этот момент воздух рядом с плитой чуть дрогнул. Лина заметила это первой.
— Она здесь? — тихо спросила она.
Матвей не сразу ответил.