Страница 11 из 64
— Мы не подписывали ничего подобного.
— Подписали, — спокойно сказала Валентина. — Когда въехали.
Пауза. Матвей тихо:
— Это юридически ничего не значит.
— Я уже умерла, — напомнила она. — Мне не очень важно, что значит юридически.
Лина сжала пальцы.
— И что именно вы хотите?
Валентина чуть наклонила голову.
— Жить правильно.
— Это не цель, — отрезала Лина.
— Это основа, — ответила Валентина.
Пауза. И вдруг она стала строже.
— Завтра в семь утра — завтрак.
Лина моргнула.
— Что?
— Завтрак, — повторила Валентина. — Семья должна есть вместе. Это первое правило.
Матвей тихо хмыкнул.
— У нас даже семьи нет.
— Будет, — спокойно сказала она.
И в этот момент свет вокруг нее начал тускнеть. Лина поняла, что она исчезает.
— Подождите, — резко сказала она. — Какого черта вы вообще решаете, как нам жить?
Валентина уже становилась прозрачной.
— Потому что у вас не получается.
Последняя фраза повисла в воздухе. И исчезла вместе с ней. Сундук закрылся сам. Тишина снова вернулась. Но теперь она была другой. Не пустой. А заполненной. Лина медленно опустилась на край стула.
— Скажи, что я сейчас проснусь.
Матвей посмотрел на сундук.
— Я бы тоже хотел.
Пауза.
— Но она сказала «завтрак».
Лина закрыла глаза.
— Это не самое страшное из того, что она сказала.
Он тихо усмехнулся.
—Да. Вот это и пугает.
***
Лина проснулась от ощущения, что в квартире кто-то уже давно живет без ее разрешения. Это было не про шум. Шума как раз не было. Было хуже — порядок. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, слушая тишину. В старом доме тишина всегда с подвохом: она не пустая, она выжидающая. Как будто стены уже решили, что с тобой делать, и теперь просто наблюдают.
На кухне что-то щелкнуло. Лина села резко. Второй щелчок — мягкий, металлический. Как ложка о чашку. Она накинула халат и вышла в коридор. Матвей уже был там. Сонный, с растрепанными волосами, в футболке, которая явно не считала утро уважительной причиной для существования. Он стоял у плиты и мешал что-то в кастрюле. Медленно, сосредоточенно, как будто от этого зависела его карьера.
— Ты чего? — спросила Лина.
Он даже не обернулся.
— Завтрак.
Она замерла в дверях кухни.
— Сейчас семь?
— Без трех минут.
Лина посмотрела на часы. Потом на него. Потом снова на кастрюлю.
— Ты проснулся заранее?
— Меня разбудили.
— Кто?
Матвей кивнул в сторону холодильника.
— Она.
Лина медленно подошла ближе. На столе лежала записка. Та же тетрадная клетка, тот же синий чернильный почерк.
«Завтрак в семь. Не опаздывать. Меню: каша рисовая, бутерброды с маслом, чай с сахаром. Все есть. Проверено. В.Е.»
Лина прочитала и почувствовала, как внутри поднимается раздражение — привычное, удобное, почти домашнее.
— Она проверено написала?
— Да, — сказал Матвей. — Очень уверенно.
Он попробовал кашу, кивнул сам себе и выключил плиту.
— Есть можно.
— Ты уже пробовал?
— Да.
— И тебе нормально?
— Это каша, Лин. Она либо есть, либо ты философствуешь.
Она открыла холодильник. Там действительно все было. Не просто «что-то есть». А именно то, что было в записке: молоко, рис, хлеб, масло, даже сахар в маленькой стеклянной банке, будто из другого времени. Лина долго смотрела на продукты.
— Это не могло появиться ночью, — сказала она.
— У нас в квартире уже происходили менее объяснимые вещи, — спокойно ответил Матвей.
Она резко закрыла холодильник.
— Она призрак.
— Душа, — автоматически поправил он.
— Мне все равно как ты это называешь.
— Ей, кстати, нет.
Лина развернулась к столу.
— Садись.
Матвей сел. Она — напротив. Пауза повисла между ними, как натянутая нитка.
Они ели молча. Ложки звякали о тарелки, чай остывал слишком быстро, как будто не хотел участвовать в происходящем. Лина наблюдала за ним украдкой. Он ел нормально. Без демонстраций, без театра. Просто ел. Как человек, который не устраивает спектакль из каждого движения. Это раздражало даже больше, чем его ночные репетиции.
Матвей поднял взгляд:
— Ты так смотришь, будто проверяешь меня на пригодность.
— Я проверяю, не отравился ли ты.
— Пока нет симптомов.
— Это ничего не значит.
Он усмехнулся.
— Ты всегда начинаешь утро с доверия к миру?
— Я начинаю утро с проверки реальности.
— И как она?
Лина сделала глоток чая.
— Пока проигрывает.
Пауза. Матвей откинулся на спинку стула.
— Нам надо привыкнуть.
— К чему?
— К тому, что мы теперь… — он поискал слово, поморщился, — соседи с документами.
Лина кивнула.
— Мы не соседи.
— Тогда кто?
Она задумалась ровно секунду.
— Временные участники сделки.
— Красиво звучит, — сказал он. — Почти как название спектакля.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Лина поставила чашку.
— Слушай внимательно. У нас год. Один. Не два. Не вечность. Не эксперимент. Мы не друзья. Не семья. И не будем ими становиться.
Он молчал. Слишком долго. Потом спокойно сказал:
— Окей.
Это «окей» почему-то не принесло облегчения. Наоборот. Стало тише. И тяжелее. Лина встала, собрала посуду в раковину.
— Я работаю с восьми.
— Я сплю до двух, — отозвался он.
— Постарайся не мешать.
— Постараюсь не существовать до двух.
Она резко повернулась:
— Это не шутка.
— Я понял.
Он сказал это без улыбки. И впервые за все утро она почувствовала, что он не спорит. Он просто фиксирует правила, как факт. И это было даже хуже, чем сопротивление. Матвей поднялся, взял свою тарелку и поставил в раковину. Потом помолчал.
— Лин.
— Что.
— А если мы все-таки не выдержим этот год?
Она застыла на секунду. Потом холодно ответила:
— Тогда это будет просто самая дорогая аренда в моей жизни.
Он кивнул.
— Понял.
И ушел в свою комнату. Лина осталась одна на кухне. Вода из крана текла ровно, без перебоев. Чайник щелкнул и замолчал. За окном серело утро — не новое, не старое. Просто очередное питерское утро, которому все равно, кто с кем заключил договор.