Страница 45 из 78
Глава 29
Мы возились в полумраке комнаты еще около часа. Я бегала за ирбисом, сама закружившись в этом водовороте магии и чувств. Раз за разом я пыталась поймать его за мягкие уши, а он ловко уворачивался, издавая ворчливые звуки, и то и дело тыкался мокрым носом мне в ладони. Его шерсть была такой нежной и шелковистой, что пальцы буквально в ней тонули.
В какой-то момент ирбис резко замер. Веселье ушло, сменившись сонной, тяжелой негой. Магический шторм снаружи, кажется, начал постепенно успокаиваться, забирая с собой и его неестественную бодрость. Зверь вздохнул и повалился на бок посреди моей кровати, заняв почти всё свободное пространство. Он посмотрел на меня мутным, опьяненным взглядом и ласково боднул головой мою руку, требуя внимания.
Это было похоже на глубокий безмолвный разговор, в котором я понимала его с полувзгляда. Я покорно легла рядом, чувствуя, как от огромного тела хищника исходит согревающий жар. Невидимая метка на моем запястье пульсировала ровным, приятным теплом.
Он положил свою пушистую голову мне на живот и прикрыл глаза. Я запустила пальцы в густой мех на его загривке, физически ощущая под ладонью глубокие, вибрирующие мурчащие звуки.
— Завтра ты снова наденешь ледяную маску и будешь смотреть на меня так, будто я — лишь досадное препятствие на твоем пути. Или не будешь смотреть совсем, — прошептала я в тишину комнаты.
Я медленно закрыла глаза.
— Но сегодня... сегодня можно оставить всё как есть, — добавила я.
Ирбис во сне лениво выпустил огромные когти, едва ощутимо зацепив тонкую ткань моей сорочки, и издал утробный звук, поразительно похожий на вздох облегчения. В эту ночь пронизывающий холод Зимнего Двора впервые не смог пробраться в мои сны. Мы плавно проваливались в небытие — человек и зверь, связанные клятвой, которую ни один из нас еще не был готов признать.
Но грань между явью и сном постепенно истончилась, растаяв, как хрупкая снежинка на разгоряченной коже. Приятная тяжесть пушистой головы на моем животе внезапно исчезла, сменившись совершенно иным, плотным давлением.
Я осторожно приоткрыла глаза. Комната тонула в серебристых потоках и отсветах северного сияния, искажающего пространство. Густые тени по углам сплетались в причудливые, живые узоры, а на моей кровати…
Ирбиса больше не было.
Надо мной, властно опираясь руками по обе стороны от моего лица, нависал Аэрон. Его длинные волосы, растрепанные после сна, серебряным водопадом спадали на широкие плечи, дразняще щекоча мои ключицы. Рубашки на нем не было. В неверном свете магии его бледная аристократичная кожа казалась холодной, но от нее исходил невозможный, почти звериный, обжигающий жар.
— Аэрон? — выдохнула я.
Я совершенно не понимала, сплю ли я еще или уже проснулась. Мой голос прозвучал хрипло и надломлено, словно чужой.
Мужчина ничего не ответил. Его глаза всё ещё ярко светились тем же нечеловеческим серебром, что и у Зверя. В них жадно плескалось неукротимое ледяное пламя, безжалостно сметающее все барьеры и преграды, которые мы так тщательно выстраивали между собой.
Аэрон наклонился ниже. Он медленно скользнул носом по линии моей челюсти, вдыхая мой запах с такой отчаянной жадностью, словно я была единственным глотком свежего воздуха в этом проклятом мире. Я почувствовала, как его горячее, рваное дыхание коснулось моей кожи, вызывая целую волну мурашек, стремительно пробежавшую вниз по шее.
Мое тело отозвалось мгновенно. Крупная дрожь, не имеющая ничего общего с морозами Зимнего Двора, пробила позвоночник. Каждая клеточка моего существа, казалось, отчаянно тянулась к нему, изнывая и жаждая этого запретного прикосновения.
Я хотела оттолкнуть его. Хотела напомнить себе, кто он такой, и кто такая я! Но... мои дрожащие пальцы, повинуясь запретному желанию, предательски потянулись к его груди, к сильным плечам, к шее, а затем жадно зарылись в шелк его светлых волос. Я ощутила струящуюся мягкость его прядей и каменную твердость мышц под своими ладонями. Эта двойственность заставляла голову кружиться куда сильнее, чем бушующий снаружи магический шторм.
Всё накопившееся напряжение последних недель — липкий страх за Азалию, бесконечные лживые гуляния и игры на публику, унижение, изматывающая усталость портального мага, горькое отчаяние от собственного бессилия — всё это вдруг показалось мелким и совершенно незначительным.
Остался только его обжигающий жар, мое взбудораженное, плавящееся тело и тянущая пульсация метки на запястье. Этот бешеный ритм, казалось, задавал темп всему миру, который в это мгновение сузился до размеров нашей кровати.
Аэрон перехватил мою руку. Его длинные, прохладные пальцы безошибочно легли на место скрытой бесцветной метки. Только я, Аэрон и Брайн знали об этом клейме. От этого прямого прикосновения под кожей словно вспыхнули тысячи микроскопических искр, сливаясь в единый, мощный поток чистой энергии. Острое наслаждение переплелось с первобытным влечением, завязываясь в один тугой, неразрывный узел.
Дыхание сбилось. Я с трудом подавила судорожный вздох, когда принц медленно, дразняще провел большим пальцем по невидимому контуру метки.
Аэрон плавно поднес мое запястье к своим губам. Не отрывая пронзительного взгляда от моих расширенных глаз, он прижался к тонкой коже горячим, клеймящим поцелуем.
Я рефлекторно выгнулась навстречу, не в силах больше сдерживать рвущийся наружу трепет. И его губы жадно накрыли мои. Сначала мягко, точно пробуя на вкус и проверяя границы, а затем властно и требовательно. По моему телу мгновенно разлилось расплавленное пламя.
Аэрон тут же поймал мой сорвавшийся с губ стон, и наше прерывистое дыхание вновь смешалось. В этом поцелуе явно чувствовался отголосок дикого хищника, его собственническая жажда и какая-то отчаянная, болезненная необходимость моего присутствия в его жизни. Он поглощал меня, жадно пил мою душу, забирая всё по капле, а я... Я слепо отвечала, отдавая всё, что у меня было. А у меня была только... я сама.
Мои руки лихорадочно скользили по его широкой спине, иногда машинально впиваясь короткими ногтями в податливую плоть. Особенно в тот момент, когда резкий, ритмичный толчок заставил белые искры дико заплясать перед закрытыми глазами. Его горячий рот поглотил мой крик, и сразу после мгновения острой боли пришла необузданная, неведомая мне ранее жажда.