Страница 9 из 150
Глава 4 Белла
Мама: Помнишь, я твердила, что нельзя заводить кролика из-за моей аллергии?
Белла: Очередное чистосердечное признание?
Мама: Не исключено...
Мама: Так помнишь?
Белла: Помню ли я, как из-за этого рыдала месяцами? Еще бы
Мама: Я соврала
Мама: Но совсем не по тем причинам, которые ты вообразила
Мама: Я их боюсь. Искренне, до глубины души
Белла: Кого... кроликов? Этих милых пушистых зверьков?
Мама: В них нет ничего милого, когда вцепляются тебе в лицо
Белла: Мам, сомневаюсь, что кролики в принципе нападают на людей
Мама: На четырехлетнюю меня и впрямь напали — и не один, а сразу двое
Белла: Ты что, морковку у них стащила?
Белла: Мам?
Белла: Ау-у, есть кто живой?
Белла: Тебя что, морковка загипнотизировала?
Прошла неделя, а мне все так же хочется биться головой об стену. Или орать на того, кто в ответе за кошмарный рынок труда.
Но бариста ставит передо мной вторую порцию ванильного латте с корицей, и, сделав глоток, понимаю: пусть я и в ярости на весь мир и на отсутствие перспектив, в жизни все еще есть место корице и чудесным бариста.
Правда, умиротворение длится недолго. Стоит допить кофе, как в ту же секунду вспыхивает желание разнести экран ноутбука в щепки — хотя именно ради его сохранности я и таскаюсь в кофейню изо дня в день.
Когда сидела дома и некому было помешать, скажем, приложиться к ноутбуку молотком или отправить злобное письмо Стивену — тому самому протеже из старого офиса, которому любые домогательства сходили с рук только благодаря фамилии, — я приняла волевое решение искать работу на людях. Там, где навязчивые мысли хотя бы подвергаются сомнению.
Остается надеяться, что жизненный этап не закончится для меня смирительной рубашкой и уголовным делом.
Телефон на столике вибрирует. Никогда в жизни я не хватала его так стремительно. Сердце замирает, а в глазах расцветает надежда... Но стоит увидеть на экране мамино имя, как в душе оседает разочарование, тут же сменяющееся чувством вины.
Разочарована я не ею как таковой, а тем, что это не звонок из компании с предложением оклада и пенсионного плана. Плюс ко всему, я весь день избегаю маминых звонков, предпочитая отделываться сообщениями. Трушу. Не хочу видеть, как она разволнуется в ответ на новости о сокращении.
Вот я и... молчу.
Отвернувшись от шумного зала, я напускаю на себя максимально жизнерадостный тон и принимаю вызов.
— Привет, мам! Все хорошо? Я тут как раз на собрание собираюсь, — я делаю паузу. — Это ведь не очередное признание, а?
Проходящая мимо бариста косится на меня; дружелюбие как ветром сдувает — так легко с языка сорвалась наглая ложь. Я бросаю на нее красноречивый взгляд в духе «не суди», но добиваюсь лишь того, что девушка ускоряет шаг.
Чудесно. Теперь придется искать новую кофейню.
— Привет, любовь моя. Прости, я ненадолго, — она тихонько смеется. — И нет, я ввела лимит: не больше одного признания в день.
Звук ее голоса усмиряет бешеный ритм сердца. Пока мы говорим по телефону, я могу притворяться, что мама здорова. Могу верить, что она не потеряла десять килограммов из-за химиотерапии. Что ее кожа все еще сияет, а не отдает землистой серостью.
Могу притворяться, что она не умирает.
Ведь при всех переменах ласковый голос ничуть не изменился.
Наверное, стоит записать его, пока она еще...
От этой мысли к горлу подкатывает горький комок.
— Все хорошо, я не тороплюсь.
Давешнее чувство вины вспыхивает с удвоенной силой: терпеть не могу лгать.
— Просто хотела узнать, ты придешь на ужин?
В маминой интонации проскальзывает нечто такое, от чего я невольно замираю. Тело напрягается, а минутное спокойствие улетучивается без следа.
— Разумеется, — я понижаю голос, не желая, чтобы строгая бариста прознала, что я вру онкобольной. — А что случилось? Что-то не так? Это из-за химии? Тебе до сих пор нехорошо?
Вопрос глупый: маме всегда плохо. Впрочем, тяжелее всего приходится на следующий день после терапии, а если доза была ударной, она приходит в себя лишь на четвертые сутки. Но сегодня четверг, и ей пора бы уже почувствовать хоть какое-то облегчение.
— Нет-нет, капельку лучше. Тошнота наконец-то отступила.
Мне бы выдохнуть, но в мамином голосе все равно слышится какая-то натянутость; я кожей чувствую ее тревогу даже через трубку.
— Мам, в чем дело? Хочешь, я приеду?
— Нет, солнышко! Работай. Не хочу, чтобы ты лишний раз отпрашивалась.
Видела бы она сейчас мою гримасу...
— Да все в порядке, честное слово, — настаиваю я, — скоро буду.
— Нет, Белла, тебе нужна эта работа. Не давай повода для увольнения.
Вот теперь и впрямь хочется расшибить лоб об стену.
Прочистив горло, я перевожу взгляд на ноутбук, замечая пришедшее уведомление.
— Как скажешь, — бормочу я, вполуха слушая ответ: все внимание приковано к почте.
Сердце пускается вскачь, стоит прочесть тему письма.
Ответ на резюме
Я сильно прикусываю губу, чтобы не завизжать от восторга, и тут же судорожно втягиваю воздух. На языке мгновенно оседает металлический привкус крови.
— Что такое? Ты в порядке?
— А? — рассеянно отзываюсь я, глядя, как на экране ноутбука вращается «колесо смерти».
Проклятый вайфай.
— Ты вскрикнула... Белла, точно все хорошо? Джейсон опять к тебе цепляется?
Я кликаю по письму и снова пускаюсь во лживые дебри.
— Не больше обычного, все нормально. Просто... пальцем ударилась.
За спиной кто-то демонстративно кашляет. Обернувшись, я натыкаюсь на взгляд все той же баристы, протирающей соседний столик и глядящей на меня со смесью высокомерия и презрения.
Стоит колоссальных усилий не закричать: «Я вру по уважительной причине!», но вряд ли такое признание хоть как-то оправдает меня в ее глазах.
— Ну ладно, любовь моя. Просто звонила проверить, будешь ли ты к ужину. Пойду прилягу.
Внезапно проступившая в ее голосе усталость настолько очевидна, что сердце пронзает острая боль.
— Хорошо, мам. Я тебя люблю. До вечера.
— И я тебя, милая.