Страница 8 из 150
Лайла страдает от волчанки с нежного возраста четырнадцати лет — именно тогда проявились первые симптомы. В подростковом возрасте диагноз ей поставили далеко не сразу. Школьные годы Лайлы прошли не за партами и не на футбольных матчах, а в бесконечных очередях под кабинетами и в больничных палатах, пока в восемнадцать лет ей наконец не вынесли окончательный вердикт.
Лайла с родителями приложили все усилия, чтобы обеспечить ей нормальную, здоровую жизнь. В берлинской клинике «Шарите» существуют экспериментальные программы; лечащий врач Лайлы направил запрос, ответа на который она ждет с замиранием сердца.
Она качает головой, и в глазах мелькает тень разочарования.
— Нет, пока ничего.
— Ну, не теряй надежды. Время еще есть. Программа ведь начнется через два месяца, верно?
— Да, но требуют, чтобы ты приехала за месяц до начала для предварительного обследования.
Я кладу руку ей на плечо, мягко поглаживая и пытаясь успокоить.
— Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.
Лайла сглатывает.
— Взаимно, Белла. Пожалуйста, позволь помочь тебе и маме.
Я откидываюсь на спинку дивана; теперь алкоголь выветривается окончательно.
— Пока все не так уж катастрофично.
«Пока» — в этом-то все и дело.
— И то верно. К тому же мы разослали десятки резюме. Не сомневаюсь: работодатели еще в очередь выстроятся, чтобы тебя нанять.
Улыбка выходит вымученной и натянутой. Как бы ни хотелось пропитаться ее оптимизмом, я прекрасно знаю, в какой заднице сейчас рынок труда.
— Как прошел последний визит к врачу?
Теперь мой черед подавлять подступившие чувства.
— Плохо, — я зарываюсь поглубже в диван, кутаясь в пледы и одеяла: всякий раз, стоит заговорить о мамином раке, меня прошибает холодный пот. — Говорят, улучшений нет. Химия не помогает, несмотря на изнурительные дозы. Болезнь... распространяется.
В квартире на мгновение воцаряется тишина. Слышно лишь монотонное тиканье настенных часов.
Ничто не заставляет комнату умолкнуть так, как слово «рак».
В глазах Лайлы дрожат слезы.
— Бел, мне так жаль...
В небесно-голубых глазах стоят слезы — отражение моих собственных; жжение в веках выдает готовую вот-вот прорваться бурю.
— Жизнь — паршивая штука, — признаю я с горьким смешком, и первая слеза наконец скатывается по щеке.
Похоже, за ней последуют и другие. Я не в силах остановить ни вторую, ни третью слезу, льющиеся потоком и переходящие в надрывные рыдания.
Лайла тут же оказывается рядом и сжимает меня в объятиях, позволяя выплакаться у нее на груди. Весь груз жизни тяжким бременем обрушивается на плечи. Шансы на то, что денег хватит хотя бы на три месяца, призрачны — так же, как и надежда на то, что мама проживет дольше этого срока.
Как подготовиться к потере человека, разделяющим с тобой и горе, и радость всю жизнь? Как проститься с женщиной, вырастившей тебя и сделавшей той, кто ты есть?
Не знаю, что хуже: лишиться возможности попрощаться из-за чьей-то внезапной смерти или наблюдать, как близкий человек медленно угасает, день за мучительным днем теряя себя и превращаясь в тень.
Нет ничего страшнее для того, кто привык все держать под контролем, чем почувствовать полное бессилие, когда привычная жизнь идет под откос из-за событий, на которые ты не можешь повлиять.
Худший кошмар становится явью, и я до смерти боюсь, что окажется не под силу с этим совладать.
Не найдется списка дел, который помог бы продлить жизнь маме. Нет в мире настолько безупречного резюме, чтобы меня тут же, без лишних слов, взяли на работу. Сколько бы ни драила квартиру, мне не разогнать ту мрачную тучу, что нависла над головой. Сейчас в моей жизни не осталось ничего, кроме горечи, а значит, только и остается, что захлебываться, пока она по капле вытягивает из меня душу.
Слезы высыхают лишь тогда, когда внутри больше ничего не остается. Я высвобождаюсь из объятий Лайлы, беру ноутбук и принимаюсь за единственное, что все еще в моей власти.
— Продолжим рассылать резюме.