Переломный момент

Глава 45 Грейсон

Киран Эшфорд: Чувак

Киран Эшфорд: Ответь своей девчонке, пока у нее не случился сердечный приступ

Киран Эшфорд: Я понимаю, почему ты ни с кем не хочешь говорить

Киран Эшфорд: Не отталкивай ее

Киран Эшфорд: Люблю тебя, капитан

Киран Эшфорд: Я рядом, если захочешь поговорить

Киран Эшфорд: И никогда не осужу

Собственное тело наказывает меня. Язык прилип к небу. Голова раскалывается. Меня бьет крупная дрожь, а желудок сворачивается в тугой узел.

И я заслуживаю каждую каплю этих мучений.

Два месяца коту под хвост. Вся тяжелая работа. Все впустую.

Обычно, просыпаясь с похмельем, я тут же тянулся за выпивкой, чтобы заглушить чувство вины, но теперь остается лишь лежать в кровати и позволять ему сжирать заживо. Выходные доказали: мне больше никогда нельзя пить.

Когда снова станет больно, нельзя искать спасения в алкоголе.

Черт.

Пожирающая вина настолько удушлива, что в груди начинает саднить от боли, и я крепко зажмуриваюсь.

Два гребаных месяца. Вся тяжелая работа. Все впустую.

Придется смотреть в глаза ребятам в клубе анонимных алкоголиков.

Запустив пятерню в волосы, я с отвращением замечаю, какими влажными от пота они стали. Я перекатываюсь на другой бок и утыкаюсь взглядом в записку, лежащую на прикроватной тумбочке.

Судорожно подскочив на матрасе, наконец осознаю, что на мне та же самая одежда, что и два дня назад.

— Господи, — бормочу я себе под нос.

Я мгновенно узнаю аккуратный почерк Беллы, и бездонная яма вины разверзается, поглощая меня, словно сошедшая лавина.

Я ведь сменил код, чтобы она не вошла.

Ни одна клеточка существа не желала, чтобы Белла видела меня в таком состоянии. Даже будучи в стельку пьяным, я понимал: нужно держать ее подальше. Поэтому сменил пароль и игнорировал. Игнорировал всех. Киран и родители тоже обрывали телефон; Белла была не единственной, кто пытался прорваться в дом. Последнее, что я помню из выходных — как отключил мобильник, сел на террасе с Бэмби и рыдал, обнимая бутылку «Джек Дэниэлс».

Я ожидаю увидеть заявление об увольнении или гневную отповедь, но там нет ни того, ни другого. Напротив, от прочитанного брови ползут прямо к линии роста волос.

В два часа дня запланирован обед. Спускайся, как будешь готов.

Я переворачиваю бумажку в поисках продолжения. Там наверняка должно быть что-то еще. Ни секунды не сомневаюсь, что именно Белла уложила меня в кровать, так почему ни слова не написала о срыве?

Возможно, нотации ждут внизу.

При мысли об этом язык обволакивает кислый привкус. А может, это просто желчь. Не желая испытывать судьбу, я сползаю с кровати, стягиваю с себя пропахшую двухдневным потом одежду и бреду в душ.

Почувствовав себя чуть больше похожим на человека, я осторожно спускаюсь по лестнице. Голова раскалывается. В доме тихо, даже слишком. Я уже начинаю думать, что записка привиделась, как вдруг меня накрывает дежавю.

Посреди гостиной стоит Белла и хлопает огромными карими глазами, глядя на меня снизу вверх, а от ее ног уже несется Бэмби.

Судя по следам на ворсе ковра, она мерила шагами комнату.

— Хочется сказать «привет», но, кажется, это совсем не к месту, — признаюсь я, потирая затылок и выдавливая виноватую улыбку.

— Не стану врать и говорить, что не разочарована, но я понимаю, почему ты сорвался, — кивает она, слегка поджав губы.

Подобного я ожидал в самую последнюю очередь.

— Понимаешь?

Она смотрит на меня — по-настоящему всматривается.

— Что из вчерашнего ты помнишь?

— Честно говоря, почти ничего, — шумно выдыхаю я, направляясь к дивану. — Последнее воспоминание — как я отключил мобильник.

Белла садится рядом, задумчиво кивая мыслям. Я с трудом сглатываю вязкую слюну: цитрусовый аромат окутывает меня, усмиряя назойливый гул в груди.

Она кладет ладонь мне на бедро. Когда карие глаза поднимаются и встречаются с моими, сердце замирает.

— Сейчас я начну говорить, и нужно, чтобы ты дал закончить.

— С чего бы мне перебивать?

— Потому что я собираюсь озвучить жестокую правду и хочу быть уверена, что ты действительно ее услышишь, — она облизывает пересохшие губы.

От тона спина сама собой выпрямляется. Я разворачиваюсь вполоборота, чтобы смотреть прямо на Беллу, мысленно готовясь к худшему.

А что, если я вижу Беллу в последний раз?

— Все в порядке, говори.

Сделав глубокий вдох, Белла смотрит так, словно заглядывает мне в самую душу.

— Не ты убил брата.

Я отшатываюсь, тело дергается так, словно меня ударили наотмашь. Эти слова меньше всего ожидал услышать от Беллы. Прежде чем осознаю, что делаю, я начинаю отчаянно мотать головой.

— Грейсон, ты не убивал брата, — она вскидывает руку, останавливая. — Это сделал пьяный водитель грузовика, — ее ладонь, лежащая на моем бедре, прикосновение которой обычно приносит столько утешения, при следующих словах обжигает кожу. — Хочу, чтобы ты по-настоящему меня услышал. Не ты убил брата. Скотт Инлинг, дальнобойщик из Индианы, сел за руль пьяным и проскочил на красный, — глаза застилают слезы, руки сжимаются в кулаки, пока внутри закипает смесь ярости и негодования. — Ты был трезв и пристегнут. Даже если бы Дрю пристегнулся, он бы все равно погиб. Инлинг на скорости свыше двухсот километров в час протаранил бок машины.

— Нет, за рулем был я. Я не посмотрел по сторонам перед тем, как тронуться с места. Не подождал, пока Дрю пристегнется, и я...

— Ты оказался в неподходящем месте в неподходящее время, — произносит она так мягко, что скопившиеся в уголках глаз слезы срываются вниз. Одна за другой, непрекращающимся потоком.

Белла пододвигается ближе; ласковое прикосновение к моей щеке ранит еще сильнее — ведь она знает, что я натворил, и все равно так нежна, стирая слезы.

Я и не заметил, что перестал дышать, пока легкие не потребовали кислорода, и вдруг начинаю судорожно хватать ртом воздух.

— Но я должен был подождать. Подожди всего пару секунд, Белла, он бы был здесь. Две секунды. Это же мгновение. Всего две секунды, и он был бы со мной.

Грудь сжимает тисками, тело бьет крупная дрожь. Горе ощущается физически, будто это меня, сидевшего на пассажирском, выбросило из салона.

— Он был моим младшим братишкой, Белла. Я старший. Я должен был защищать его. Я должен был стать тем, кто не творит всякую херню...