Развод. Не называй меня любимой

— Но я знаю своего сына. Он сейчас в том месте, где впервые понял: деньги, связи, охрана и контроль не могут вернуть женщину, если она перестала чувствовать себя рядом человеком.

Я опустила взгляд.

— Я не перестала любить его.

— Я знаю.

— Это бесит.

— Конечно. Было бы удобнее ненавидеть.

Я усмехнулась.

Тихо.

Устало.

— Он звонил ночью.

Тамара Львовна даже не удивилась.

— Идиот.

— Почему?

— Потому что ему плохо, а он всё ещё ищет утешение у тебя.

Я замерла.

Никогда не думала об этом так.

— Он не специально.

— Конечно. Но мужчинам вроде Руслана очень трудно понять: если они причинили боль, женщина не обязана становиться ещё и местом, где им легче переживать последствия.

Тишина.

Попала.

Снова.

Я медленно поставила чашку.

— А если я всё равно хочу, чтобы ему было легче?

Тамара Львовна долго смотрела на меня.

Потом тихо сказала:

— Тогда ты всё ещё очень его любишь. Но это не значит, что должна возвращаться раньше времени.

Я закрыла глаза.

Господи.

Как же я устала от взрослых разговоров, в которых все правы и никого от этого не спасает.

Телефон завибрировал.

Руслан.

Я смотрела на экран несколько секунд.

Тамара Львовна спокойно ела сырник.

— Возьми, — сказала она.

— Почему?

— Потому что если не возьмёшь, всё равно будешь смотреть на телефон ещё час.

Справедливо.

Я ответила.

— Да.

На секунду в трубке стало тихо.

Будто он просто слушал мой голос.

— Доброе утро, — сказал Руслан.

И вот от этой обычной фразы у меня снова заболело сердце.

Потому что двадцать три года “доброе утро” было нашим самым стабильным ритуалом.

А теперь звучало как что-то чужое и хрупкое.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Нет. Я хотел предупредить: сегодня могут выйти статьи про фонд и проект. Марченко начал двигаться.

Я устало потерла лоб.

— Руслан…

— Я знаю. Неважно.

— Нет, важно. Просто… я больше не могу жить внутри твоей войны круглосуточно.

Он замолчал.

Потом тихо сказал:

— Понял.

И вот это “понял” прозвучало так по-настоящему грустно, что мне захотелось выйти в окно.

Потому что он действительно начал понимать.

Только цена оказалась чудовищной.