Теория неопределенных вещей

Выражение его лица меняется. Черты заостряются. Он отступает на шаг и запускает руку в волосы — его извечная привычка, когда он на взводе. И теперь, когда я знаю, каковы эти волосы на ощупь, от этого его движения где-то внизу живота сладко ноет.

Он колеблется.

— Ты должна знать, — произносит он наконец, — что я никогда, ни единого раза, не сомневался в твоем таланте. Или в твоих амбициях. Ты способна на все, Корали. И ты заслужила каждую крупицу того, чего добилась.

Эта похвала бьет сильнее, чем я ожидала. Потому что я ему верю. Потому что это не пустая лесть ради приличия — он отвечает за каждое слово.

Но затем он шумно, тяжело выдыхает.

— Когда я учился в бакалавриате, одной из самых толковых девчонок на курсе была Карла. Она встречалась с аспирантом — Филом. Реально нормальный парень, на хорошем счету на кафедре. В конце учебы она отхватила крутейшую стажировку, и все, вообще все, в один голос твердили, что это из-за Фила. Что она проложила себе путь через постель.

У меня перехватывает дыхание.

— И такое повторялось снова. И снова. Другие имена, но сюжет один и тот же. Женщины, которыми я восхищался, чертовски талантливые женщины, в глазах окружающих сводились лишь к тем, с кем они спали. Их списывали со счетов, считая просто бесплатным приложением к мужчинам.

В мыслях мгновенно вспыхивает лицо Малкольма. То, как его имя оказывалось на написанных мною статьях. То, как я превратилась в безликого ассистента вместо главного автора.

Горло сжимается.

— Это… — я качаю головой. — Это ужасно.

Он коротко кивает, а затем снова делает шаг ко мне. Его большой палец медленно, но уверенно очерчивает контур моей нижней губы.

— Теперь ты понимаешь? — его голос слегка дрожит. — Почему я постоянно шел на попятную?

Я медленно киваю, на сердце становится невыносимо тяжело.

— Я бы никогда в жизни не смог спокойно смотреть, как кто-то обесценивает тебя. Подрывает то, чего ты добилась собственным трудом. У тебя самый живой ум из всех, кого я встречал, и я бы в век себе не простил, если бы мое присутствие, наши отношения, затмило этот блеск.

Слезы снова градом катятся по щекам — на сей раз не от горя, а от медленного, почти мучительного осознания того, как сильно я в нем ошибалась. Месяцами я принимала эту дистанцию за холодность. Возможно, за презрение. Или, что еще хуже, за равнодушие, прикрытое маской профессионализма. Я думала, все дело в нем, в его правилах, в его стенах. Но он никогда не пытался защитить себя.

Он всегда защищал меня.

Мой успех. Мою репутацию. Мое будущее.

Он держался на расстоянии, потому что не имел права рисковать годами чужого упорного труда — ради меня. Потому что не хотел, чтобы его собственное желание стало причиной, по которой заслуги молодой женщины в науке будут преуменьшены или перечеркнуты. Только не в этом мире, который всегда так скор и падок на подобные расправы.

От этой мысли земля едва не уходит из-под ног.

— Но… — голос срывается, в горле пересохло. — Чего хочешь ты сам, Холден?

Он выпускает тихий, теплый вздох. Я чувствую его кожей.

— Не надо, — прошу я, подаваясь ближе. — Только не говори, что это неважно.

И тогда он смотрит на меня, смотрит по-настоящему, и от боли в его глазах все переворачивается внутри. Его руки, сильные и надежные, поднимаются и бережно обнимают мое лицо, словно я — какая-то хрупкая ценность, которую он до сих пор не уверен, имеет ли право желать.

— Катастрофа, — произносит он, и в этом слове слышатся и благоговение, и полнейший крах. — Я хотел тебя с первой же секунды, как ты бросила мне вызов на лекции. Каждый раз, когда ты отстаивала свою точку зрения, каждый раз, когда улыбалась мне в коридоре, мне было все труднее держать дистанцию. А уж за пределами кампуса… это был сущий ад. Каждую секунду я из последних сил боролся с желанием просто потянуться к тебе.

Сердце колотится в груди так бешено, что этот стук, кажется, стоит на весь кабинет.

— Я знаю, что должен был сказать тебе раньше, — глухо продолжает он. — Но рядом с тобой у меня будто коротит ту часть мозга, которая отвечает за правильные решения. Или за слова. Да и за элементарную человеческую логику вообще. Я хотел признаться, правда хотел…

— После кафе, — шепчу я, и все кусочки пазла наконец складываются воедино. Его упущенный шанс. Мое замешательство. Последовавшее за этим молчание.

Он кивает, и его большие пальцы гладят меня по скулам с такой нежностью, от которой я окончательно таю.

— Ты моя слабость, — говорит он. — Самая лучшая в моей жизни. И мне жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы признаться в этом вслух.

Грудь сдавливает спазмом. Дышать невозможно, да и не хочется. Я прижимаюсь к его ладоням, хватаю в кулак ткань его кофты и притягиваю его к себе.

И он не колеблется.

Его губы находят мои так, словно они ждали этого долгие годы, а не месяцы. Он глухо, гортанно стонет мне в рот, и этот звук прошивает меня насквозь. Его пальцы зарываются в мои волосы, фиксируя голову, и он прижимается ко мне всем телом, будто наконец позволяя себе упасть в этот омут.

И боже, я падаю вместе с ним.

Я не знаю, сколько длится наш поцелуй. Знаю лишь, что каждый сантиметр моего тела помнит, где задерживались его пальцы, а губы все еще горят от его напора и медленного, сокрушительного исследования его языка. Я чувствую себя разбитой. Зацелованной. И почему-то более цельной, чем за все последние недели.

Он первым наконец отстраняется — дыхание сбитое, зрачки расширены на весь глаз. Его темно-шоколадные глаза стали расплавленными — теперь это цвет виски, а не кофе.

— Катастрофа, — произносит он низким, все еще пропитанным этим жаром голосом. — То, что я тебе все это рассказал… это не отменяет того факта, что наши отношения на виду у всех могут все для тебя изменить. Люди будут болтать. Будут строить домыслы. Будут осуждать.

Я киваю. Я и так это знаю.

Он колеблется, хмурясь.

— Я просто… я не могу брать на себя такую ответственность.

— Доктор Кимберт сказала мне нечто похожее, — тихо говорю я. — Перед самым отъездом с островов. Ее версия, честно говоря, звучала еще хуже. Она сказала, что женщины должны втискиваться в тесные рамки, чтобы добиться успеха. Что у нас нет права на ошибку.

При этих словах он вздрагивает. Самым настоящим образом.

— Она так и сказала?

Я киваю.

— Да. Но, Холден, ответь мне на один вопрос, — я делаю вдох. — Ты хоть раз прикоснулся ко мне без спроса?

Он качает головой.

— Нет. Никогда.