Страница 91 из 104
Моя нижняя губа вздрагивает. Это и есть мой ответ.
И этого достаточно. Он не давит. Просто разводит руки, предлагая объятия как вопрос, на который я отвечаю без малейших колебаний. Всегда и неизменно оставляя выбор за мной: прикасаться или нет. Я делаю шаг к нему, утыкаюсь лбом в ровную, надежную грудь, и его руки смыкаются вокруг меня — теплые, крепкие, именно те, которых я, сама того не ведая, ждала.
Его тепло окутывает меня, заземляя так, что в горле снова встает комок. Это — его запах, надежная тяжесть его рук, тихое дыхание — то самое утешение, которое одновременно лишает меня сил и собирает заново. Единственный человек, чье присутствие умудряется и успокаивать мою нервную систему, и окончательно сводить ее с ума.
— Они даже стерли то граффити с осьминогом, — бормочу я ему в рубашку.
— Каракули за аквариумом?
Я приподнимаю голову ровно настолько, чтобы удивленно посмотреть на него.
— Ты знал?
Он приподнимает бровь.
— Ты это серьезно?
— Мне казалось, мы со вторым художником действовали скрытно.
Уголок его рта ползет вверх в понимающей улыбке. Одна его рука мягко, успокаивающе перебирает мои волосы.
— Рисунок был довольно неплох, катастрофа. Характер передан один в один.
У меня вырывается сквозь слезы смешок, но выходит он пустым. Я слишком истощена, чтобы радоваться, слишком запуталась в своем горе, в стыде из-за собственной минутной слабости, в этой вопиющей несправедливости. И все же нет на свете места, где я хотела бы сейчас оказаться больше, чем посреди этого крошечного кабинета, в его руках.
Какое-то время он не произносит ни слова. Не двигается, не переминается с ноги на ногу и не пытается заполнить тишину пустыми словами утешения. Он просто держит меня. Крепко и безмолвно. Позволяет моему дыханию выровняться, а мыслям — обрести былую опору. Позволяет этой боли — странной, несоразмерной скорби по крошечному, некогда живому существу — пройти сквозь меня без всякого осуждения.
И когда я наконец поднимаю на него глаза, он уже смотрит на меня.
— Почему ты не пришла сюда? — спрашивает он едва слышным шепотом.
В его голосе нет упрека. Лишь что-то мягкое и глубоко уязвимое кроется за этим вопросом. Возможно, тень обиды. Намек на то, что он сомневается, не сделал ли сам что-то не так.
— Тео помогал мне оформлять документы, — тихо отвечаю я. — Вот я и подумала… что он знает больше.
Он один раз кивает. Понимает. Но взгляд его не меняется. В нем по-прежнему читается что-то слишком нежное, слишком задетое.
— И еще, — добавляю я, — нам все еще нужно поговорить.
Это признание сдвигает дело с мертвой точки. Он слегка выпрямляется, будто внутренне подтягиваясь. Но затем, не говоря ни слова, делает шаг вперед. Медленно, уверенно. Все еще обнимая меня, он дюйм за дюймом теснит меня назад, пока задняя сторона моих ног не упирается в край его стола. А после с тем же трепетным благоговением, которое он неизменно бережет для меня, словно знает, что я сама по себе хрупкая экосистема, он бережно подхватывает и усаживает меня на стол.
Теперь мы на одном уровне. Лицом к лицу. Не нужно ни тянуться, ни прятаться. Только мы двое в этом тихом, залитом солнцем кабинете, который внезапно стал слишком тесен для всего, что между нами накопилось.
Он упирается ладонями в стол по обе стороны от моих бедер, отрезая пути к отступлению, но так, что я ни на секунду не чувствую себя в ловушке. Затем подается вперед, не отрывая пристального взгляда от моих глаз.
— Чего ты хочешь прямо сейчас? — спрашивает он низким, уверенным голосом. — Потому что, если ты хочешь провести этот день, оплакивая Деймона, я отвезу тебя в общежитие или к себе, и мы займемся именно этим. Если тебе нужны ответы, я позвоню в администрацию. Если хочешь поговорить — мы поговорим.
У меня внутри все замирает от простоты этих слов. От самой чуткости этого вопроса. Никакого давления, никаких ожиданий. Просто Холден стоит передо мной и безоговорочно предлагает любую версию себя.
Я медленно киваю, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы, — на этот раз не от грусти, а от ошеломительного облегчения, которое дарит возможность такого выбора.
Я замираю на секунду, вглядываясь в оттенок его глаз — этих глубоких, расплавленно-карих глаз, которые преследовали меня с первого дня. Цвет того, чего всегда отчаянно хочется: наваристого шоколада, крепкого эспрессо, последнего отблеска тепла перед тем, как тебя сморит сон.
— Я хочу поговорить, Холден.
Он хмурится, слегка наклонив голову.
— Ты уверена? Мы не обязаны делать это прямо сейчас.
Я качаю головой.
— Нет. Холден… я ведь возненавидела тебя, когда мы только познакомились, — его брови вздрагивают, но я продолжаю: — Вернее, я ненавидела то, что ты ненавидел меня. И никак не могла понять почему. Но теперь кажется… будто мы наконец оказались в одной точке. По крайней мере, в том, чего мы хотим. Так что мне нужно знать, что тебя сдерживало.
Его взгляд опускается к моим губам, а затем он прикрывает глаза. Подавшись вперед, он утыкается своим лбом в мой — весомо, словно скрепляя клятву.
— Я никогда тебя не ненавидел, катастрофа, — выдыхает он сокрушенно. — Я ненавидел то, что ты со мной делала.
Я моргаю. Дыхание перехватывает.
— С той самой секунды, как ты открыла рот у меня в лекционной аудитории — помнишь, сбивчиво так лепетала, — у меня в голове не осталось ни одной спокойной мысли, — его губы едва касаются моих, настолько мимолетно, что это почти неощутимо. — Я пытался держать дистанцию, но каждый раз ты находила способ оказаться ближе. И я ненавидел… то, как сильно мне хотелось тебе это позволить.
На последнем слове его голос хрипнет, будто оно царапает его изнутри.
— Тебе следовало бежать. Увидеть весь этот бардак. Острые углы. То, как я замыкаюсь в себе. Тебе нужно было просто уйти. Но ты не ушла. Осталась. Хуже того — ты шла напролом. И это лишило меня всяких шансов.
По щеке скатывается горячая, непрошеная слеза. А я-то думала, что раздражаю его. Что он в лучшем случае меня терпит. Что я — лишь обуза, которая ему не сдалась. А теперь…
— Так вот почему ты зовешь меня катастрофой? — шепчу я.
Он едва заметно улыбается.
— Из-за этого тоже. Ну и еще из-за твоей вечной привычки влипать в истории.
У меня вырывается тихий, со слезами, но искренний смешок.
Однако следующий вопрос дается труднее.
— Если ты хотел быть со мной… зачем отталкивал?