Теория неопределенных вещей

Я снимаю носки и кроссовки, оставив их в кустах у тропинки, и подхожу к воде, позволяя ей омыть пальцы ног. Мне будет не хватать этого места. Уже не хватает.

Технически это тот же океан — тот же Тихий, в котором я плавала на Гавайях. Но ощущается он совсем по-другому.

Разница неоспорима. И дело не только в температуре, но и в самой энергетике. Воды у Гавайев — особенно возле кампуса на южном побережье — более спокойные, защищенные коралловыми рифами и сформированные долгими пологими волнами. Здесь же течения меняются стремительно. Галапагосы находятся на перекрестке апвеллингов и сходящихся экваториальных потоков. Холодная вода поднимается с глубин, насыщенная планктоном и бьющая ключом жизни, и все вокруг кажется диким. Более древним. Первозданным.

Это не лучше и не хуже. Просто по-другому. Гавайи — это место, где я учусь. Но это... это была моя самая первая настоящая экспедиция. Никаких страховочных сеток вроде привычного лабораторного стола. Только ты, данные и напоминание о том, что природа существует не для твоего удобства.

Я медленно бреду вдоль берега, и этот контраст все так же поражает меня, даже после стольких дней — черный песок, зеленая листва, невозможная синева моря. Визуальный диссонанс, который в первый день заставил меня онеметь от восторга, никуда не делся, он до сих пор чувствуется кожей. И, возможно, именно это раз за разом тянет меня к Холдену.

Мы с ним такой же контраст — мягкое и острое, привычное и взрывоопасное. Мы не должны подходить друг другу, но иногда, вопреки всему, именно контраст делает что-то незабываемым.

Молния прорезает небо неровными фиолетово-синими росчерками, разрывая тучи, словно нечто древнее и яростное. Я вздрагиваю, вспышка отражается эхом в глазах. Срабатывает рефлекс, и я оглядываюсь на край пляжа, где оставила обувь.

И замираю.

Там, прямо у кромки кустов, стоит высокая фигура в темных джинсах и белой футболке — той самой белизне, что буквально светится под предгрозовым небом. Холден.

Он не двигается. Руки в карманах. Не идет мне навстречу, но ему это и не нужно. Даже через эту полосу черного песка и морской воды я чувствую его. Эту бдительную пристальность. Ощутимую тяжесть его взгляда, пробивающегося сквозь ветер и подступающий дождь.

Сердце пропускает удар. Возможно даже два.

Но первым делом — самосохранение. Мы ведь так договаривались, верно?

Поэтому я поворачиваюсь к нему спиной. Лицом к открытой воде. Позволяю течению ласкать щиколотки и притворяюсь, что между нами нет этих нескольких метров. Притворяюсь, будто он просто очередной призрак, сотворенный из соли и тоски моим предательским мозгом — который, разумеется, именно так его и нарисовал. Омытым штормовым светом. В джинсах, которые сидят слишком идеально, и в футболке, обтягивающей мускулистую грудь.

Очень тонко, подсознание. Очень тонко.

Я делаю еще несколько шагов по пляжу, впитывая знакомый запах надвигающейся бури. В дожде есть одна особенность — пахнет он везде одинаково. В каком бы уголке земли ты ни находился, петрикор — это всегда предупреждение. Обещание. Воспоминание, готовое вот-вот ожить.

Пальцы ног оставляют крошечные полумесяцы на мягком песке, а вода накатывает и целует мои лодыжки в тихом, размеренном ритме.

— Корали.

Его голос звучит близко. Так близко, что я бы не поверила, если бы не ощутимое тепло его тела у меня за спиной. Шаг или два, не больше. Его присутствие заполняет пространство между нами так, словно ему всегда там было самое место.

Я не оборачиваюсь. Не двигаюсь. Я продолжаю смотреть на горизонт, темнеющий от подступающего дождя. Но я чувствую его. С каждым вдохом он становится как будто ближе, его грудь вздымается, едва не касаясь моего затылка, и воздух между нами нагревается так, что меня бросает в жар.

— Можно мне прикоснуться к тебе?

Боже.

Мне хочется закричать «да». Конечно, можно. Глупый, невыносимый человек. Это единственное, чего я хочу, — твоих рук, твоего тепла, твоей утраченной выдержки. Но я лишь киваю, едва заметно и осторожно, боясь, что если сделаю неверный вдох, то этот момент просто растает.

Он шагает ближе. Еще ближе. И вот уже его грудь прижимается к моей спине — надежная и несправедливо горячая. Его руки медленно обнимают меня, одна за другой, смыкаясь на талии, словно сама сила тяжести влечет их сюда. У него крупные ладони, напряженные предплечья — под кожей чувствуются тугие мышцы и сдерживаемое усилие. Он утыкается подбородком в макушку, устраиваясь там с пугающей нежностью.

— Прости меня.

Мне надо бы ответить. Надо бы спросить, за что именно — за какую часть, за какую из версий той дистанции, которую он держал все последнее время.

Потому что, сколько бы Холден Уилкс ни отстранялся, сколько бы ни выжидал и ни просчитывал каждый свой шаг с клинической точностью, он всегда давал мне ответы. Пусть даже не сразу. Пусть даже вот так — облекая их в извинения и загадки.

Он вздыхает, а что еще остается делать девушке, когда мужчина, из-за которого все остальные мужчины мира перестали для нее существовать, стоит так близко, обнимает ее, словно дает обещание, а его низкий голос хрипит от сожаления?

И я поворачиваюсь к нему лицом.

Он не выпускает меня. Лишь слегка ослабляет хватку, позволяя повернуться, а затем снова притягивает к себе, будто просто не в силах сдержаться. Его ладони ложатся мне на поясницу, горячие и дарующие опору. Какое-то время я смотрю ему в грудь, просто... впитывая это ощущение. Его широкие плечи. Это тепло. То, как вздрагивают его пальцы, словно он пытается не прижимать меня еще ближе, словно борется с чем-то — и проигрывает.

Он обнимал меня так только тогда, когда я чуть не утонула. Но сейчас спасать меня не нужно. И оправданий нет. Только то, как его тело прижимается к моему, потому что он сам этого хочет. Хочет меня.

Капля дождя падает мне на лоб. Затем еще одна. Медленно, но верно песок под ногами темнеет. Наша одежда понемногу порывается влажными пятнами.

— Чего ты хочешь, Холден? — мой голос не звучит жалко, вопреки моим опасениям.

Он отвечает не сразу. Просто дышит. Вдох. Выдох. Словно собирается с духом, чтобы вывернуть все наизнанку.

— Неважно, чего я хочу.

Я все еще не смотрю на него. Мой взгляд прикован к его груди, а пальцы выводят медленные, рассеянные круги по влажному хлопку футболки, облепившей его ребра, — хотя бы ради того, чтобы не потерять связь с реальностью.

— Важно. И ты это знаешь. Иначе тебя бы здесь не было.

— Посмотри на меня.